Одинокий волк
Некоторое время никто не мог произнести ни слова, но это молчание было наполнено волнением и воспоминаниями. Наконец мать Майкла заговорила:
– И зачем только мы тебя отпустили? Почему в ту минуту мое сердце молчало?! – Она прижалась виском к плечу мужа и виновато улыбнулась. – Не знаю, сколько раз я задавала себе этот вопрос за последние восемнадцать лет. Вот теперь ты здесь, и я благодарю бога за то, что он вернул нам тебя, но мне кажется, я буду задавать себе все тот же вопрос до конца моих дней.
Майклу почудилось, что он стоит перед запертой дверью. Его жизнь по эту сторону двери была прекрасна, но он не мог продвинуться ни на шаг вперед. Пусть ему будет мучительно больно, но он должен найти ключ от двери, за которой было похоронено его прошлое. Он не может идти дальше, пока не откроет эту дверь. Что бы ни скрывалось за ней!
– Почему вы отослали меня из дому?
Мать коснулась его рукава. У нее были удивительно красивые зеленые глаза. Они расширились от удивления, когда она спросила:
– Значит, ты не помнишь?
Он покачал головой. Ему не хотелось говорить о том, что он помнил.
– Потому что я была беременна. Меня преследовали выкидыши: я потеряла трех детей после твоего рождения, и мы подумали, что это наш последний шанс. Доктор рекомендовал мне полный покой. Полный – мне не разрешалось даже вставать с постели на протяжении девяти месяцев. И мы…
Она бросила умоляющий взгляд на мужа, молчаливо убеждая его закончить рассказ.
– Моя сестра и ее муж – твоя тетя Кэт и дядя Дункан – собирались на пару месяцев в Канаду и Соединенные Штаты. Они предложили взять тебя с собой, и мой доктор сказал, что это отличная мысль. Ты был .Нормальным семилетним мальчишкой – веселым и шумным. Настоящим сорванцом!
– О, но ты был прелестным ребенком, – снова вмешалась его мать, – самым лучшим сыном на свете. Ты был красивым и умным, ты научился читать в четыре года, у тебя был чудесный кроткий нрав, ты никогда не выходил из себя…
– Покажи ему портрет.
– Что? Ах да! – смеясь над своей забывчивостью, она потянула за висевшую на шее золотую цепочку.
Из-за ворота ее платья появился золотой медальон с гравировкой в виде щита на крышке. Майкл знал, что это такое, потому что у Сидни тоже был медальон.
– Смотри, – сказала мать, открывая крышку с гравировкой, – это ты. Тебе было всего пять. Ты не хотел позировать для фотографии, поэтому я написала эту миниатюру. А вот… – она щелкнула потайной пружинкой, и стеклышко, прижимавшее картинку, отошло в сторону, – локон твоих волос. Помнишь, как я плакала, когда ты в первый раз его стриг? – спросила она, повернувшись к мужу.
Отец Майкла кивнул, глядя на жену любящим взглядом. – Будь добр, расстегни цепочку, Теренс. Она наклонила голову и приподняла тяжелый узел волос на затылке. Отец расстегнул замок цепочки. Мать подхватила медальон.
– Он твой, Майкл. Двадцать лет я носила его, не снимая, но теперь он мне больше не нужен. Теперь у меня есть ты.
Она отдала ему нечто большее, чем медальон, все еще хранивший тепло ее тела. Она дала ему ключ, открывший дверь в прошлое. Или в новую жизнь?
* * *Было слишком поздно, чтобы звонить Сидни. Он увидит ее завтра, – его родители пригласили Винтеров на обед, – но ждать еще так долго! Майкл хотел поскорее увидеть ее лицо, услышать ее голос. Показать ей свой портрет в пятилетнем возрасте, когда у него была семья, считавшая его «прелестным ребенком».
Лежа в чересчур мягкой постели в комнате рядом с супружеской спальней Макнейлов, он вглядывался в свое изображение. Неужели этот ангелочек с розовыми щечками и счастливым улыбающимся личиком – это он? Слишком красивый, слишком улыбчивый… И все же ему понравилось лицо в медальоне. Значит, его родители любили его, когда он жил дома. Майкл почувствовал, что его жизнь изменилась, когда он об этом узнал. Она словно озарилась светом той давней любви его близких, о которой он ничего не знал все эти долгие годы.
Он чувствовал себя таким счастливым! И все же ему было грустно. Ребенок, которого ждала его мать, все-таки умер: она сама рассказала, что потеряла его в тот самый день, когда пришло известие, что Майкл погиб. Утонул. Но потом случилось настоящее чудо: родилась Кэт. Как же ему дождаться завтрашнего дня, чтобы обо всем рассказать Сидни?
Ей понравится его семья, и они тоже ее полюбят. Он отдаст ей свой портрет, нарисованный матерью, и она увидит, что он был хорошим мальчиком, таким же, как Сэм, и родители не выгоняли его из дому. Они любили его. А раз так, она тоже сможет любить его, ничего не скрывая. Он будет достоин Сидни.
* * *– А знаете, Олдерн, в восемьдесят восьмом я был в Шотландии. – Профессор Винтер поднял свой бокал с вином, словно салютуя хозяину на противоположном конце стола. – Съездил взглянуть на коллекцию в Шотландском Королевском музее. Пробыл целую неделю.
«Олдерн»… Так им всем полагалось обращаться к отцу Майкла. Сидни казалось, что это звучит как-то неуважительно и даже фамильярно – все равно что называть ее отца просто Винтером, – но тетя Эстелла утверждала, что так положено, а уж она-то точно знала, что к чему. Перед визитом в город она весь день с самого утра рылась в своей богатой коллекции книг по этикету.
–«Либо Олдерн, либо – милорд, либо – ваша светлость», – всю дорогу инструктировала она остальных членов семьи.
Разумеется, они отправились в карете: по такому великому случаю ни о какой поездке на поезде не могло быть и речи.
– О да, – любезно откликнулся лорд Олдерн на слова ее отца.
Он вообще был чрезвычайно любезен. Хотя от природы лицо у него было строгое, пожалуй, даже суровое, с тех самых пор, как Сидни с ним познакомилась, он ни на минуту не переставал улыбаться.
– Вы случайно не добрались до Сент-Андруса [19], когда были в наших краях? Там собрана богатая библиотека по вашему предмету. Честно говоря, я тоже им интересуюсь.
– Неужели? – оживился профессор Винтер. Филип оторвался от своего увлекательного разговора с сестрой Майкла, от которой не отходил ни на шаг с самого начала вечера, и незаметно подмигнул через стол Сидни. Она улыбнулась в ответ, молчаливо соглашаясь, что бедный лорд Олдерн, сам того не подозревая, только что помог отцу оседлать любимого конька, и теперь им предстоит выслушать бесконечный монолог о естествознании.
– Майкл уверяет нас, что ваш отец настоящее светило в своей области, – заметила леди Олдерн, обращаясь к Сидни.
Ее тихий голос был едва слышен за раскатами профессорского красноречия. Она улыбнулась с добродушным лукавством, ясно давая понять, что тайный обмен сигналами между Филипом и Сидни не прошел незамеченным. Сидни улыбнулась ей в ответ, чувствуя себя удивительно легко. Ей никогда прежде не приходилось встречать настоящую графиню, не говоря уж о том, чтобы обедать с ней за одним столом в кабинете ресторана. Но никакого трепета или стеснения перед этой миниатюрной женщиной с добрым лицом и негромким кротким голосом она не испытывала.
– Мой отец тоже был увлечен наукой, – сообщила она. – Он занимался энтомологией, хотя, конечно, не как профессионал.
– Энтомологией, – осторожно повторила Сидни. – Энтомология – это…
– Насекомые.
– Да, верно.
Возможно, доброжелательная манера графини Олдерн несколько вскружила ей голову, но восхищенный взгляд, который она бросила на графиню, не остался без ответа.
– Майкл сказал мне, что вы рисовали чудесные картины.
– Он об этом говорил? – ее светлость подняла взгляд на Майкла, сидевшего по левую руку от отца на противоположном конце стола, и ее зеленые глаза просияли. – Ну что ж, я по-прежнему рисую, но меня никак нельзя назвать знаменитостью…
– Не надо скромничать, Элизабет, – остановил жену лорд Олдерн, поспешив воспользоваться паузой в рассуждениях профессора Винтера. – У моей жены было две персональных выставки в Глазго, и она участвовала в одной коллективной в Лондоне. Ее считают одаренной художницей со своим оригинальным видением мира.
19
Приморский город-курорт, где находится старейший в tU'OT-ландии университет, основанный в 1411 году.