След сломанного крыла
— А что произошло, когда ты встретил меня?
— Я увидел победителя.
Мой отец снабжал нас ярлыками. Марин он прозвал «дохд-дай» — так называют в Индии особенно преуспевших людей. Триша была «матхаджи» — богиней на Земле, а я — «бевакуф», «дурочкой». Когда годами слышишь свое прозвище, начинаешь верить, что оно оправдано. Если кто-то утверждает нечто с уверенностью, начинаешь думать, что он знает, о чем говорит. Особенно если это человек, которому тебя поручили небеса.
— Ты не прав, — говорю я ему. Дэвид упрямо качает головой. — Я не победитель и никогда не могла им быть.
Я иду к двери и открываю ее.
— Соня, постой! Почему нет?
— Победителю есть за что сражаться, — слова отца возникают в моей памяти, подобно потревоженной змее, и эхом отдаются в голове. — А мне нет.
Я выхожу из здания больницы и снова часами кружу по городу. Из Пало-Альто я еду вниз к Лос-Альтос, проезжаю мимо дома Марин, а потом мимо дома Триши. Потом проезжаю мимо своей школы. Я никогда не ощущала свой город родным. Мне принадлежали только невидимые шрамы.
От воспоминаний становится тесно… Я ощущаю в желудке боль, а в душе — тоску. Я включаю радио на большую громкость, чтобы заглушить голос памяти, но этого недостаточно. Лицо Дэвида появляется передо мной, он зовет меня, но мне нельзя видеть его. Он не может быть моим спасителем. Он слишком чистый, слишком хороший для такой, как я.
Я вижу выезд на трассу номер двести восемьдесят и прибавляю скорости, стараясь убежать от демонов, моих преданных спутников. Сердце бьется все быстрее, и я боюсь, что оно выскочит из груди. Я со свистом проношусь мимо вечнозеленых деревьев, не замечая их красоты, за которую эту дорогу прозвали самой великолепной автострадой страны. Я все еще чувствую поцелуй Дэвида на своих губах, тепло его объятий. Казалось, его сердце билось в унисон с моим, а когда он назвал меня победителем, мне так хотелось поверить ему… Но прошлое не дает мне этой роскоши. Та, кто я есть, постоянно напоминает мне о той, кем я никогда не стану.
Направляясь в Сан-Франциско, я проезжаю мимо залива и еду вниз по Ван-Несс-авеню. Я въезжаю в знаменитый район Пасифик-Хайтс. Учась в Стэнфорде, мы с друзьями часто проводили там вечера, обследуя рестораны. Нам очень нравился тайский ресторанчик, откуда открывался чудесный вид на квартал викторианских особняков, Золотые Ворота и залив. Мои друзья спорили, кто из них приобретет в этом квартале жилье, когда сделает карьеру. Я всегда сидела тихо. Шестое чувство подсказывало мне, что я буду последней, кто купит себе дом или вообще хоть где-то поселится надолго.
Сейчас я проезжаю мимо этих домов, не останавливаясь, чтобы полюбоваться архитектурой. Я еду дальше, пока район не меняет облик: теперь вместо роскошных особняков вдоль дороги стоят покрытые граффити домишки с заколоченными досками окнами. Найдя то, что искала, я въезжаю на пустующую парковку, уперевшись колесами в край тротуара, и ставлю на ручной тормоз, чтобы машина не скатилась с холма. Я вхожу в пивнушку, где меня окутывают темнота и запах дешевого пива, которые изгоняют из моего сознания воспоминания о Дэвиде и его прикосновениях.
— Что будешь пить? — спрашивает бармен, когда я усаживаюсь на стул у бара. У него не хватает переднего зуба, а под ногтями видна грязь.
— Порцию виски, пожалуйста, — говорю я, вынимая кредитную карту. Я оглядываю помещение, глаза постепенно привыкают к темноте. Дешевые занавески позволяют проникнуть сюда лишь тоненькому лучику солнца. Сегодня в Сан-Франциско редкий солнечный день. Туман, который обычно накрывает город, рассеялся несколько часов назад.
Бармен ставит передо мной рюмку виски и бутылку. Я выпиваю янтарную жидкость одним глотком, наслаждаясь тем, как она обжигает горло. Я наливаю себе еще, и тяжесть у меня в желудке ослабевает. Моя рука дрожит — та самая рука, за которую меня держал Дэвид, когда мы целовались. Я тру ее, стараясь стереть след его прикосновения.
— Похоже, ты здесь в первый раз? — говорит мужчина, сидящий слева от меня.
Мой первый порыв — сказать ему то, что я обычно говорю в таких случаях: что он меня не интересует и черта с два ему удастся переспать со мной. Но сейчас, после разговора с Дэвидом, мои рефлексы притупились.
— В первый раз.
— Меня зовут Крис, — мужчина подсаживается поближе. В тусклом свете я вижу, что он одет в рабочую робу. — Я буду пить то же, что и она, — говорит он бармену. — Ты кто?
— Никто, — отвечаю я, опустошая еще одну рюмку.
— Приятно познакомиться с тобой, Никто, — он проглатывает свою порцию. — Ты живешь поблизости?
— Нет, — я закрываю глаза и слышу голос Дэвида, чувствую его прикосновение. Впервые другой мужчина вытеснил образ отца из моей головы. — А ты?
— Я живу тут, вниз по улице. Я прямо с работы, — он указывает на каску, лежащую на стуле рядом с ним. Значит, строитель. — Рановато для того, чтобы столько пить, а? — спрашивает он, кивая на мою бутылку. — Что-то случилось?
— Мы что, собираемся делиться печальными историями? — спрашиваю я, встретив его взгляд.
— Вовсе нет, — отвечает он. — Можно просто поговорить.
— Я не лучший собеседник, — говорю я, думая о часах, проведенных в беседах с Дэвидом. На меня наплывают мысли о нем, и я ненавижу себя за это. Внизу живота опять покалывает, словно кто-то водит бритвой по моему телу, готовясь пустить кровь. Меня мутит от выпитого на пустой желудок спиртного. Я вспоминаю, что снова забыла поесть. Я оглядываюсь в поисках чего-то, но сама не знаю, чего именно.
— С тобой все в порядке? — спрашивает Крис, прерывая течение моих мыслей.
— У тебя дома есть порнуха? — спрашиваю я. Я закрываю глаза, стараясь припомнить несколько рассказов, которые недавно прочла.
— Это что, шутка?
— Мне нужен такой фильм… — я замолкаю, не в состоянии выговорить слова вслух. Я напугана, так сильно напугана, но мне негде спрятаться. — Такой, где бьют женщин.
— Нет, — я вижу в его глазах то, что всегда видела в глазах отца, — отвращение. — У меня ничего такого нет.
— Ну и ладно.
Я вылезаю из-за стойки и иду к своей машине. Свернувшись на заднем сиденье, как ребенок, я наконец даю волю слезам. Рыдания сотрясают меня до тех пор, пока передо мной не остается только лицо отца.
Рани
Из-за всех происшествий им редко удается собраться вместе в эти дни. Рани хочется устроить праздник, но она не может, потому что у них нет повода для радости. Триша разделила свой дом на участки и показала каждой сестре, что ей нужно делать. Сегодня она целый день упаковывает вещи, а потом распланирует переезд.
— Коробки вон там, — говорит Триша, указывая на штабель из картонок, — а упаковочная лента здесь, — она одета в спортивные брюки и футболку, волосы завязаны в «конский хвост». Рани она кажется девочкой-подростком, которая пытается сойти за взрослую женщину. — Давайте начнем, — говорит Триша, хлопая в ладоши.
— Что мы должны упаковать? — спрашивает Соня, одетая так же, как сестра. Она упирает руки в бока и оглядывается по сторонам. — Как мы отличим, что принадлежит Эрику, а что тебе?
— На всем есть наклейки, — произносит Марин, вытаскивая стопку книг из книжного шкафа. На каждой из них — стикер с именем Триши. — Буквально на всем.
— Нет смысла усложнять себе работу, — похоже, Триша защищается от невысказанных упреков. — Кроме того, я не хотела бы забрать хоть что-то из вещей Эрика.
При упоминании имени мужа губы ее вытягиваются в тонкую линию, а лицо каменеет.
— Хорошо бы поскорее закончить.
Триша позвонила Рани несколько дней назад, чтобы рассказать о разводе. Шокированная Рани потребовала объяснений, но Триша коротко ответила, что так будет лучше. Она спросила, не сможет ли мать помочь ей упаковать вещи. Рани не только согласилась, но и позвала Марин и Соню.
— Здесь не так уж много вещей с твоими наклейками, — говорит Соня, просмотрев музыкальные диски и обнаружив только несколько с именем сестры. — Остальные он купил сам? — она указывает на шкаф, полный дисков.