Вот оно, счастье
Отдуваясь за мужнино молчание, Суся с прямотой керрийки произнесла:
– Мы пойдем своей дорогой.
Спех скривился, показывая, что Государство думает об отдельной личности. Уведомляя о смене рельсов, он сдвинул шляпу с потной полосы у себя на лбу.
– Это ж не из-за нашей беседы в прошлый раз? – спросил он Дуну. – Не назло мне лично вы отказываетесь?
Дуна пристально выслушал глазами, поглядел на Сусю. Это и впрямь отчасти назло Спеху – из-за того, как он допрашивал меня, подумал я, и эта мысль сделала меня сообщником; чтобы прервать тот миг, я спросил:
– Может, заварить чаю?
– Нет у меня времени на чай, – выпалил Спех, услышал сам себя и вроде как пожалел о том, какую личину вынужден носить, потрогал десну языком и повертел ботинком, словно под ним тлел окурок. А затем, поскольку не выносил незавершенности и из-за искреннего страха, что перегнул палку и что в этой кухне мы все раскачиваемся на веревочном мосту между прошлым и будущим, выступил с краткой последней речью. – Слушьте, – произнес он. – Простым тумблером на стенке положите конец тьме. Конец холоду. Простым тумблером – вот хоть здесь… – он показал на то же место, что и Пёртилл, – вот здесь в вашей власти будет покончить со всеми тяготами. Вдумайтесь, – сказал он, вперив взгляд в бабушку. – Одним тумблером избавиться от одиночества.
Изложенный в алмазных абсолютах неуязвимый довод. Суся помаргивала от его блеска. Ненадолго сделалось у нее лицо женщины, двадцать лет день за днем преодолевавшей невзгоды. Стискивала набрякшие пальцы. На Дуну не смотрела. В этот миг не могла – мир в этот миг был невыносим. В дверь вошли две курицы и парно подергали головами, проверяя, безопасно ли здесь пребывать.
И тут Дуна, расслышавший мало что из сказанного, но уже развивший в себе чутье глухого, какое позволяет улавливать суть, хлопнул в ладоши и, поворотив к нам сияющее лицо, отмел любые доводы единственным недосягаемым:
– Мы ж вроде счастливы как есть, а?
43Анни Муни умерла во сне, сообщил доктор Трой. Последним в этом мире она слышала голос Кристи. Кристи сидел на сугановом [125] стуле, какой для его разговоров разместила у окна Суся, и рассказывал Анни о том утре, когда проснулся и осознал, что хочет прощения. Анни вновь принялась было говорить, что нет нужды в ее прощении, однако смогла лишь вымолвить Незачем, а остальное предоставила тишине, поскольку и дышала она с трудом, и понимала, что повесть ни в коем случае нельзя прерывать. Он признался ей, что все неудачи у него в жизни были неудачами в любви. Рассказал ей о своей нужде отыскать тех, кого подвел, обидел или оценил превратно, кому навредил бездумно. Сказал, что некоторых нашел, а некоторых нет, а когда не удавалось кого-то найти, он пытался воздать через первых встречных. Все это изложил легко, тихонько посмеиваясь над комедией себя самого и того, что способен человек измыслить. Мы с Сусей слышали, как долетает из окна и из открытой двери смех, и переживали то внутреннее ага, какое бывает, когда родители подслушивают амурные разговоры сына и всё, судя по этим разговорам, вроде бы складывается как надо. Кристи проговорил в тот вечер положенные два часа с двумя антрактами, когда дыхание Анни подсказало ему, что лекарства взяли над ней верх. Тогда он умолкал и относил трубку в правой руке чуть подальше, глядел на нее и в нее, словно мог смотреть по проводам и видеть руку ее на том конце, видеть, как сидит она, подпертая в кресле семью подушками, которые не помогали ей от боли в спине и костях; серебряные волосы зачесаны назад, глаза влажно блестят.
Когда Анни произносила “И?” – Кристи выходил из той грезы и радение возобновлялось. Он изложил свое возвращение в Ирландию, путь до Кенмэра и дальше в Сним, и каково это было – оказаться вновь в тех местах, где отыскалась в мучительных воспоминаниях странная человеческая услада. Он рассказал об улицах, какие были ей знакомы, о том, как навел он справки в тамошних лавках, и стали они с Анни вновь молоды, Кристи – юнец в вельветовых бриджах, расспрашивал об Анни в лавке Хиллари, и сердце Анни трепетало в спальне наверху, в родительском доме, когда сестра Мина ей сообщила. Разговором привел он их с Анни к началу. Привел их туда, где в сюжете возник поворот.
И на этот раз он не возник. Кристи вошел в церковь в твидовом костюме, тяжком от дождя. Ботинки на нем чавкали, протекали на плиты пола, лоб блестел, будто Кристи – свеча.
– Потому что там была ты, – сказал он. – Там была ты.
Мы с Сусей слышали, как он произнес это дважды. А больше ничего не говорил.
Мне пора – последнее, что она сказала, сообщил он нам потом.
Миссис Прендергаст позвонила утром и уведомила нас, что Доктор приехал и нашел ее. Она сидела в кресле у телефона.
* * *
Похороны получились колоссальные. Из тех, ради которых, кажется, отложили все свои дела и явились все семь приходов. О похоронах в глубинке я знал мало что, однако если б явились вы в то утро в Фаху и увидели собранье народа, церковь битком, в церковном дворе – всевозможные дополнительные стулья и скамейки, двери домов через дорогу нараспашку, люди стоят и сидят на любой поверхности в поле зрения, и то, что застряло б у вас в горле, – ваше сердце, а то, что ощутили б вы, я описать толком бы не смог, но то было Мы в этом все вместе, а мое участие, сколь угодно малое, порождало во мне смирение.
Кристи держал себя в руках. Этот человек изумлял постоянно, и его отклик на смерть Анни – не очевидное горе. У него был дар принимать жизнь, а это включало и смерть. Чтобы такое понять, я был слишком юн. Он сидел вместе со мной, Дуной и Сусей на привилегированных местах, оставленных Отцом Коффи для нас возле алтаря. К тому времени все в приходе узнали о притче телефонных звонков и в отсутствие семьи и близких родственников руку сочувственно трясли Кристи. Доктор Трой признал мою утрату, поджав усы и крепко сжав мне пальцы. Глаза его говорили: Таков этот мир. Троица Софи, Чарли и Ронни тоже присутствовала, каждая девушка – в своей манере великолепия. Все они по очереди легонько подержали меня за руку, после чего удалились, ибо таково было их место в моей жизни.
Гробовщик Маккарти, с профессиональной сметкой вычислявший потайную историю любого усопшего, предложил Кристи нести гроб, и Кристи согласился. Том Джойс ударил в колокол, и мы все отправились за гробом в белый занавешенный свет того дня, приостановились возле Аптеки, взяли на караул в отсутствие Анни, однако ощущая ее присутствие всюду. Затем по кривому уклону Церковной улицы – к погосту у реки. Проходы со временем сделались у́же, могил прирастало, и ради того, чтоб оставаться в поле слышимости последних молитв, толпа захлестнула древние усыпальницы, кто-то старался не заступать за выгородки, кто-то старался не слишком, и вскоре все кладбище целиком стало самым людным местом в Фахе.
Отец Коффи нес вахту за Отца Тома, кого одолела грудная хворь. Вид Отца Коффи в белом облаченье и пурпурной сто́ле против зелени полей и бегущей реки – нечто из прежних времен. Голос его, надтреснув, выкликал молитвы, и я, глянув на море голов, видел Сусю и Дуну, Бата Консидина, миссис Мур, Учителя Куинна, миссис Прендергаст, миссис Куилли, миссис Риди, Мону Райан с ее прищуром, статную Мари Фолси, Матью Лири на коленях на могиле его отца, Коттеров, Кинов, Бринов, Блейков, Хехиров, шофера Хини, стража Гриви, Немца, Буфу и Ру, ораву детишек Келли и Кланси, Шилу Сулливан, подтиравшую слюни сыну, миссис Секстон в ее шляпе, Девиттов, Давиттов и Дули, Муррихи и Макинерни, а сразу за воротами – Мика Мадигана, и чувствовал я, как надтреснуло что-то в каждом из них.