Сияние твоего сердца
На самом деле догадка у меня была, но она казалась мне нелепой. Это похоже на печать. На какую-то метку вроде татуировки или несмываемого штампа. Но мне никогда не делали татуировок, а на все мои расспросы мама отвечала, что это просто родинка и хватит уже болтать глупости.
– Это Сердце хаоса. Печать богини Дискордии. – Герцен отпустила мою руку. – Ты с ней родилась. Эта метка – знак тьмы, что живет в твоем сердце. Когда тьма вырывается наружу, люди рядом с тобой ее чувствуют, и поэтому происходят плохие вещи.
Печать богини? В своей семье и воскресной школе я слышала только о Богоматери, Деве Марии, а истории о древних богах отец называл глупыми языческими суевериями.
– Ты дискорд, – впервые произнесла она для меня это новое, красивое слово. – Потомок Дискордии, древней сущности, которая всюду несет разлад, ссоры и тьму. Из-за нее люди обижают и предают близких, начинают войны и совершают ужасные поступки. Дискордия не ищет выгоды или славы – она сеет хаос просто потому, что такова ее природа. Твоя природа, Сэйнн. Поэтому иногда ты злишься на мир и хочешь его разрушить. Ты научилась манипулировать людьми и врать так, как смог бы не каждый взрослый, у тебя прекрасные отметки в школе, и тебе почти без труда дается любое дело, особенно точные науки и спорт. Тебе не мешают чувства, и ты способна сосредоточиться на цели, пока не добьешься ее. А если тебе что-нибудь нужно, то тебя никто и ничто не остановит.
Она замолчала, и я молчала, обдумывая услышанное. Идя на встречу, я готовилась выслушать слащавую беседу от какого-нибудь очередного «специалиста», лекцию о хорошем поведении, или, может быть, снова угрозы про больницу. Но не такое. И ответ, полученный так неожиданно, породил еще больше вопросов.
– Значит, я не человек?
– Не совсем. У тебя человеческое тело, хотя и более крепкое, чем у людей, но нечеловеческая сущность. Ты хаос в людском обличье, можно сказать.
– И я сильнее людей?
Доктор вздохнула, как мне показалось, с тревогой – я распознала ее по какой-то особенному, болезненному напряжению во взгляде.
– Да и нет. У тебя есть преимущества, но есть и ограничения. Ты не умеешь дружить, испытывать привязанность и вообще глубокие чувства. Ты не умеешь любить, Сэйнн, поэтому боль от потери родных тебе людей или их предательства тебя не коснется, но и радость оттого, что они рядом, – тоже.
Тоже мне проблема!
– Ну и что? Я не хочу, чтобы мне кто-то был нужен настолько, чтобы я без него страдала. Как мама сейчас. Она не ест, не спит ночами или спит целый день, а еще не моется по несколько дней. По-моему, это ужасно. Любить кого-то – ужасно утомительно.
Герцен кивнула:
– Да, чувства отнимают силы, особенно боль потери. Но твоя сила не сможет защитить тебя от всего. Она – обоюдоострый меч и может разрушить не только мир вокруг, но и тебя саму.
– И тогда… я умру?
– Ты можешь умереть, но я здесь как раз для того, чтобы не допустить этого.
– Как?
– Я могу сделать тебя почти человеком.
Она снова взяла меня за руку – легко, бесстрашно, поправила рукав. Что-то во мне кричало, молило, требовало – беги. Беги отсюда, или еще немного – и ты уже не сможешь убежать. Но я осталась. Мне нужны были ответы, и, чтобы получить их, приходилось хоть кому-нибудь верить. Потом, через несколько лет, я прочитала историю о скандинавском боге Тюре, который держал руку в пасти волка, и вспомнила этот момент, после которого на мне оказались золотые цепи, пусть невидимые, но крепкие.
– Через две недели я буду ждать тебя в Риме, – сказала Герцен. В ее голосе не было ни тени вопроса или неуверенности, она уже все решила за меня. – Там ты узнаешь гораздо больше о себе и познакомишься с другими дискордами. А на сегодня хватит. Тебе нужно отдохнуть и все обдумать, а мне еще нужно поговорить с твоей семьей. Погоди, где-то тут у меня была визитка такси…
Она нашла в сумочке визитку, потом взяла со стола трубку телефона и набрала номер. А я представила, как мы сейчас вместе явимся к нам домой, еще и без велосипеда. Интересно, что расстроило бы больше моего отца – что я порождение тьмы, или что я оставила здесь велик без присмотра и его стащили? К счастью, впрочем, я этого уже не выясню.
– У моей семьи нет денег на билет в Рим. – Я выбралась из полотенца, встала и взяла куртку. – И на такси тоже. Я поеду на велосипеде, он стоит снаружи.
Как-то совсем ненавязчиво Герцен забрала у меня куртку, зачем-то провела рукой по полам, по рукавам, потом вернула мне. И ответила:
– Велосипед мы заберем с собой, в машине должно быть для него крепление. А насчет денег не волнуйся – это в интересах многих людей, чтобы ты чувствовала себя хорошо. Так что поездка ничего тебе не будет стоить.
– Разве… уже многие знают о том, кто я?
– Кому надо – знают.
Я только хмыкнула и натянула куртку. Она была сухой и теплой, ни следа дождевой влаги.
Потом Герцен несколько часов подряд говорила с моей мамой за закрытыми дверями гостиной. Через некоторое время к ним позвали Хэйни, и остаток дня я провела в одиночестве – после разговора мама и сестра прятались в спальне, избегая меня, что меня полностью устраивало. На прощание Герцен дала мне хрустящий конверт из желтой вощеной бумаги.
– Здесь билеты, расписание транспорта и еще некоторые документы. И двести евро. Поездка уже оплачена, так что деньги на всякий случай, и они только твои. Еще там мой номер телефона. Его выучи наизусть – я знаю, тебе это нетрудно, ты хорошо запоминаешь точную информацию. Звони в любое время – если что-то пойдет не так или если тебе нужна будет помощь. Ровно через две недели я встречу тебя в аэропорту, отвезу в отель и мы обо всем поговорим.
Потом я обожала это ее «обо всем поговорим». Это означало, что мне не придется самой разбираться в своих проблемах.
* * *
Заняться в клинике совершенно нечем, поэтому я засыпаю уже часов в девять. Но во втором часу ночи меня будят:
– Сеньорита, вам нужно поставить капельницу.
Медсестра-итальянка, примерно моя ровесница, вкатывает в палату штатив с висящим на нем пакетом, в котором плещется бледно-желтый раствор. Голос у нее извиняющийся, даже растерянный, как будто она сама не понимает, зачем меня лечить, если я и так прекрасно сплю.
– Зачем? – спрашиваю я, зевая и с неохотой переключаясь на неродной язык.
– Пришли результаты анализов, и доктор Асиано сказал ввести вам лекарство для стабилизации электролитического баланса…
На последних словах я почти засыпаю, выставив из-под одеяла руку, в которой уже торчит катетер. Медсестра подключает капельницу, и вскоре я чувствую, как по венам струится прохлада. Это неприятно, как и необходимость лежать на спине с вытянутой рукой, но я все равно скоро проваливаюсь в сон.
Мне снится Герцен – как будто она здесь, в моей палате. На ней такая же, как и на мне, больничная рубашка в мелких ромбах, волосы, всегда аккуратно уложенные, растрепались и висят слипшимися прядями, как будто… в крови? Рубашка тоже заляпана темными пятнами, лицо бледное в свете ночника, но при этом какое-то очень спокойное, светлое, как у ангела.