Сияние твоего сердца
За окном бархатная южная темнота пахла апельсиновым цветом и близким дождем, шумело море, и оно чувствовалось повсюду, в каждом глотке воздуха. После беседы мы пили лимонад на балконе и молчали. Я не умею болтать просто так, для удовольствия, Герцен знает об этом и не пытается вести беседы ни о чем.
– А вы верите в легенду об Элизе Черное Сердце? – спросила я, когда на дне моего стакана остались лимонная долька и два листка мяты. – В то, что дискорд может стать человеком? Или это… просто так, сказка?
Мне показалось, что я уловила в ее серых глазах проблеск какой-то непонятной радости. Как будто мой вопрос дал ей… надежду.
– А ты бы хотела стать человеком, как Элиза? – спросила Герцен, опуская свой стакан на низкий столик. Кубики льда звенели в стакане, выдавая легкую дрожь ее руки. – Если бы это и правда было возможно?
Я помотала головой:
– Нет. Не при таких условиях.
– То есть когда кто-то пожертвовал бы ради тебя своей жизнью?
На секунду мы обе замерли и посмотрели друг на друга сквозь сумерки. Ее бледная кожа сияла, как у ангела, как будто ее внутренний свет боролся с подступающей тьмой, моей тьмой. И он заметно померк, когда я ответила:
– Это как раз меня не волнует, доктор Герцен. Просто люди слишком слабые, и, если я стану человеком, я потеряю и деньги, и силу. Я не хочу быть слабой, быть чьей-то добычей. Я лучше останусь хищником.
Я никогда не ночевала у нее дома. Даже если мы засиживались допоздна, Герцен все равно потом отвозила меня в отель или на квартиру, а утром забирала – до тех пор, пока я немного не подросла и не выучила язык настолько, что могла сама ориентироваться в городе. Ментор обязан соблюдать дистанцию, ночевки были бы лишними.
Мы не друзья и не семья, мы просто союзники, связанные общими интересами, работающие вместе для того, чтобы моя тьма не разрушала все вокруг и не убила меня саму. Мы не равноправны в этой игре – я знаю меньше, а она, хотя и владеет информацией, не обладает силой. И у нее есть эликсир, мои Семь Золотых Цепей, мой поводок – невидимый, но короткий и крепкий, иногда я прямо-таки чувствовала его на своей шее. Каждый год тонкие пальцы моей наставницы надламывали при мне ампулу с солнечно-золотистой жидкостью, каждый раз я покорно подставляла руку под иглу. Герцен знала, что я могу взбунтоваться, и я это знала, и мы обе знали, что тогда будет. Мы никогда не играли на равных, и все же мне нравилось проводить с ней время, нравилось бывать у нее дома – здесь я могла быть собой и не прятаться. Теперь этого дома для меня не стало, и единственным существом в мире, готовым принять меня такой, какая я как есть, стала Дискордия. Все остальные явно не до конца понимали, с кем имеют дело.
Только кровные родственникиДождь начинается, когда до нужной мне станции остается всего две. Струи падают на стекло вагона, деревья шумят, превратившись за пеленой воды в размытые зеленые пятна, и от этого весь пейзаж сливается в сплошной камуфляжный паттерн. Я знала, что промокну до нитки, как в тот день, когда мы с Герцен впервые встретились. Теперь я могла бы доехать на такси, могла бы даже купить любую машину в округе. Но я решила поехать на поезде, а потом пройтись. Мне надо было подумать.
Я не бывала в родительском доме с тех пор, как в тринадцать лет перебралась в Амстердам, а теперь поехала сюда, даже не зайдя к себе домой и уговорив Ливня ничего не спрашивать. Сначала мне самой нужно было найти ответы.
В нашем городке за это время мало что изменилось – те же старинные дома в центре у канала, кривые, подпирающие друг друга плечом, как компания друзей-пьяниц на выходе из бара, те же безликие квадратные новостройки на окраине и нависающие над ними два высотных крана, напоминающие цапель на болоте. По сути, это место и есть болото. Тихое, затхлое и безнадежное.
Пока я иду через знакомый район, дождь стихает, превратившись в мелкую морось. Так отчаянная истерика превращается в затяжное и нудное нытье. Пахнет сырой землей и навозом – странный запах в городе, но за ним поля с ровными, будто прочерченными под линейку рядами зеленых посевов и листовых овощей. Если доехать туда на велосипеде, то можно увидеть мельницы и грядки крупных огненно-красных тюльпанов. Идиллический весенний пейзаж, как на открытке. Скучища, одним словом.
Мать я застаю в нашем крохотном садике – она перебирает рассаду в ящиках, расставленных на стеллаже под навесом, выбирая, какие побеги высадить на грядку, а какие выбросить. Садоводством она занялась уже после моего отъезда – Хэйни нашла, буквально навязала ей это хобби, надеясь, что мать так будет реже уходить в себя и станет меньше курить. Не знаю, насколько это помогло, но масштабы ящиков впечатляют – тут на целую овощную лавку хватит. Подойдя ближе, я некоторое время стою у крайнего стеллажа и наблюдаю, потом говорю:
– Здравствуй.
Мать вздрагивает, роняет лопатку, та с противным скрежетом ударяется о край ящика и падает к ее ногам. В сонной дождливой тишине этот звук сродни грохоту от крушения самолета.
– Что тебе нужно?
Мать не отвечает на приветствие. Она смотрит не на меня, а под ноги, потом снова принимается перебирать стебли, будто надеется, что если меня игнорировать, то я исчезну. Но этот трюк еще ни разу не сработал. Я решаю не тратить времени, вынимаю из рюкзака часы и фото и протягиваю ей:
– У меня только один вопрос… Ты что-нибудь из этого узнаешь?
Едва рассмотрев, что у меня в руках, она бледнеет и отшатывается, как будто я протянула ей отрубленную конечность. С впалых щек, и без того бледных, разом сходит вся краска, мать прижимается спиной к боковой стенке стеллажа, будто загнанная в угол, хотя я больше не делаю ни шага. Я наблюдаю и жду.
– Откуда это у тебя? – наконец спрашивает мать сдавленным голосом и отступает от меня еще на шаг.
– От знакомых, – отвечаю я. Мне не хочется упоминать того типа из кафе – новые лица только осложнят дело. – Мне нужно знать, те ли это часы, которые тебе подарил дед, и кто на фотографии. И как все это связано с Риккардо дель Оро. Тем итальянцем, который…
– …который убил сорок девять человек летом девяносто восьмого года, – очень тихо заканчивает за меня мать. Потом глаза ее вновь вспыхивают злобой. – Уходи, Сэйнн. Ты выпила достаточно моей крови, теперь оставь меня в покое.
– Хорошо. Я уйду и обещаю больше никогда сюда не возвращаться, если ты мне все расскажешь.
Она молчит и только смотрит на меня, как героиня фильма «Воспламеняющая взглядом». Одежда на мне не вспыхивает, но я тоже начинаю злиться. Я должна узнать ответ прежде, чем произойдет что-то необратимое.
– Я пришла сюда не плакать на твоем плече, – говорю я. – Если ты смотрела новости последние пару дней, то, наверное, заметила, что происходит. Несколько людей погибли, и никто толком не знает почему. Так вот. Можешь ненавидеть меня, но если тебе не плевать на всех остальных, лучше расскажи мне все, что знаешь. Потому что я все равно выясню, но на это уйдет время, и следующие жертвы будут на твоей совести. Так что?