Сияние твоего сердца
Потом началась школа, и каким-то чудом я даже попала в обычную, не для детей с отклонениями, но там я снова оказалась среди людей, и ситуация повторилась. Только теперь я была взрослее, сильнее и соответственно опаснее. После того как я воткнула учительнице в руку ножницы, которые стащила с ее стола, меня увезли в больницу. Там я впервые познакомилась с нейролептиками – болючими уколами, от которых тело становится безвольным, как у куклы, а мозг превращается в вязкий кисель, и с противными таблетками, которые обязательно нужно было принимать под надзором медсестры и после этого показывать ей рот. Это было унизительно. Из больницы меня не выпускали, а от лекарств у меня почти не оставалось сил и ничего не хотелось, даже есть.
Тогда я поняла, что надо действовать по-другому. Надо сделать вид, что я приняла правила игры, надо научиться прятать свою ярость, действовать исподтишка, иначе мне не выжить.
Я начала подробно расспрашивать всех этих дядечек и тетечек с дипломами о том, как мне следует себя вести, а потом выполняла их советы. Скоро на меня просто нарадоваться не могли и очень гордились таким прогрессом.
Через какое-то время меня вернули в школу, и там я обнаружила, что учиться интересно, а еще – что совсем не обязательно бросаться на одноклассника с кулаками, если он сказал какую-нибудь гадость, не обязательно грубить учителям, потому что от этого потом одни проблемы. Гораздо интереснее сделать так, чтобы виновный сам себя наказал. Я еще ничего не знала о своей природе, но уже заметила, что могу заставить обидчиков затеять между собой драку, сделать так, чтобы самые тихие девочки вцепились друг другу в идеальные локоны и ругались, как пьяные матросы. Я не понимала точно, как мне все это удается, – сначала я чувствовала, как внутри меня поднимается волна злости, гигантская, сильная, потом она оказывалась снаружи, прямо передо мной, мою жертву окутывала темная дымка – а после начинался хаос, но к тому времени я уже успевала скрыться, так что на меня никто бы и не подумал. Однажды мне даже удалось провернуть такой трюк со взрослыми. Госпожа Розенберг, преподаватель истории, толстая розовощекая дама, похожая на поросенка, сломала нос господину ван Свитену, тощему долговязому математику, потому что решила, что он как-то неприлично на нее посмотрел. Обоих я потом больше никогда не видела. А все потому, что не надо им было подшучивать над моей мятой и слишком большой рубашкой – родители покупали мне одежду в секонд-хенде, а пользоваться утюгом, как и почти всей техникой в доме, отец мне запрещал.
Все это развлекало меня в однообразных школьных буднях, но радости не доставляло. А в тот день, когда погибла Виктория, я окончательно поняла: я – другая. Я не человек. Мне нужна помощь, нужны ответы, но люди в белых халатах не могут мне их дать. Они могут сделать только хуже. И я стала ненавидеть врачей.
Чужая памятьУтром мы с Карелом пьем кофе на Кампо-деи-Фиори и лениво наблюдаем за людьми, пришедшими на рынок. Вокруг полно народу со всего мира – местные, туристы, люди, приехавшие в столицу из окрестных деревень, и даже целая группа японских школьников. Я провожаю их взглядом, потом сосредотачиваюсь на важной задаче: макнуть в кофе краешек миндального печенья и успеть откусить до того, как оно размокнет.
– Прикинь, как это – всю жизнь прожить в одном городе, – вдруг говорит Карел. – Смотреть на одни и те же дома, ходить одними и теми же улицами. А потом по одной из них тебя увезут на кладбище. Все. Finita la commedia.
Пока я обдумываю такую перспективу, он добавляет:
– Честное слово, если бы всю свою жизнь я ходил на рынок продавать сувениры туристам, я бы однажды сошел с ума. Достал бы где-нибудь ствол и перестрелял бы их всех.
С моего места мне видно боковую стену одного из прилавков, увешанную тарелками с изображениями римских и греческих божеств. Рядом висит большой картонный ценник: одна тарелка – пять евро, три – за десять. Меня никогда не интересовали сувениры, но пока я всматриваюсь в них, площадь заволакивает серый туман, а потом перед глазами встает странная картина: не то магазин антиквариата, не то музейное хранилище. Наверное, это вечер или ранее утро – красные отсветы солнца пляшут на беленых стенах, маленькие пыльные окна под высоким сводчатым потолком закрыты наглухо, и снаружи не доносится ни звука. Воздух прохладный и неприятно сухой на вкус – где-то работает кондиционер, поддерживая нужную температуру. Я медленно иду между рядами полок и убиваю из пистолета всех, кто попадается мне навстречу. Мужчины и женщины в деловых костюмах или халатах с серебристыми бейджиками на груди падают на пол, я переступаю через их тела и иду дальше. Кровь ложится на стены хаотичными штрихами, она ярче, чем скупое солнце, она сияет. Потом я забираю из сейфа деревянные статуэтки каких-то весьма уродливых божеств или демонов, тускло блестящие золотые кольца с цветной эмалью, монеты с портретами давно отживших правителей и ухожу. Теперь холодный воздух пахнет кровью. Кровь древнее всех этих странных вещей, давно не нужных их прежним владельцам, древнее самого мира. А древнее крови только тьма…
– Сэйнн!
Я вздрагиваю, потом оглядываюсь вокруг. Передо мной снова площадь, залитая солнечным светом. Я смотрю в свою чашку – в ней плавают куски размокшего печенья, напиток безнадежно испорчен.
– А? – Я поднимаю руки к лицу, осматриваю их, даже нюхаю ладони – они пахнут ванилью и миндалем, ни следа пороха и крови. – Карел, у тебя бывают воспоминания, которые как будто бы не твои, но кажутся реальными?
– Конечно. Это называется «дополненная реальность», сейчас много таких игр. Популярная тема. Я так в одной игре создал целый мир и помнил его историю за два тысячелетия, а потом…
– Нет, я не про игры. Не про что-то искусственное. У тебя бывали воспоминания, которые как будто тебе не принадлежат?
Карел несколько секунд смотрит на меня, хлопая ресницами, как будто не верит своим глазам. Потом говорит:
– Нет, все мои воспоминания – мои. Сэйнн, ты что, не выспалась?
Мне не хочется признаваться – я только что испугалась. А страх дискорды испытывают редко. У меня даже кожа на руках покрылась мурашками, но Карел ничего не замечает.
– У тебя галлюцинации?
– Э-э-э… Я просто представила… Вдруг в какой-нибудь параллельной реальности я работаю в сувенирной лавке и тут ты приходишь меня убить?
Я заказываю себе еще кофе, и мы с Карелом фантазируем на тему того, какой могла бы быть наша жизнь, будь мы людьми. Потом мы возвращаемся в свою квартиру, и, когда поднимаемся по лестнице, я вижу на стене подъезда гравюру, которую не замечала раньше, – римская боевая колесница, запряженная лошадьми. Это тоже дешевая копия, как тарелки на рынке, но я смотрю на нее и снова проваливаюсь в какую-то другую реальность. Передо мной уже не залитая солнцем лестница, а коридор особняка или замка, освещенный единственной лампой под абажуром из витражного стекла. Старинные обои сверкают позолотой, полы скрипят, воздух недвижим и противен на вкус, как теплое вино, пахнет пылью и подгнившими цветами. Я снимаю со стены гравюру с колесницей, она тяжелая, холодный металл приятно касается ладоней. Когда я укладываю добычу в потертую сумку из черной кожи, кто-то подходит ко мне сзади, я оборачиваюсь и стреляю, даже не рассмотрев лица. Оно не имеет значения, потому что никто не имеет права встать у меня на пути…