Улей. Книга 3 (СИ)
— Я очень тебя люблю, мам, — горько всхлипываю, обнимая ее колени. — Мне так жаль, что ты забыла значение этого слова.
— Мне не оставили выбора… — шелестит надо мной ее обволакивающий грустный голос. — Из Улья нельзя уйти, но выжить…, выжить можно… Я смогла. И ты, моя сильная маленькая девочка.
— Если ты заставишь меня выбирать, я выберу его, — подняв голову, решительно смотрю на нее сквозь мутную пелену. Она понимающе кивает.
— Нет сильнее и крепче любви, чем та, что рождается в аду. Ей не нужен рай и чужды предрассудки, но ты должна выбрать себя, Диана, — взяв мое лицо в ладони, мама бережно стирает большими пальцами ручейки моих слез. — Победы куются только так.
— В самые сложные моменты, когда мне было особенно тяжело, я думала о тебе… и это спасло меня, мам, — сдавленно шепчу я. — Долгое время именно любовь к тебе наполняла меня неиссякаемой силой. Я ни на миг не усомнилась, что поставить на кон свою жизнь ради того, кто тебе ее подарил — это правильно. Борьба за выживание имеет смысл только тогда, когда ты четко осознаешь, за что сражаешься и побеждаешь… Или проигрываешь…
— Каждый раз, оказавшись перед лицом смертельной опасности, ты выбирала себя и выживала. Все остальное — мишура для усыпления голоса совести. Признайся, сейчас ты его почти не слышишь.
— Вы убили во мне все, что делало меня человеком, — сморгнув соленые капли, я отчаянно ищу на лице матери признаки раскаяния и сожаления и не нахожу.
— Теперь ты больше, чем просто человек, — невозмутимо парирует она.
— Очнись, мам. Теперь я животное. Озлобленное и раненное.
— Ты ошибаешься, Диана. Это эмоции. Они пройдут…
— Никогда, — мотнув головой, хрипло выдыхаю я.
Мы целую вечность молчим, неотрывно глядя друг другу в глаза. Время замедляется, сердце одержимо рвется из плена грудной клетки. Я тону в ее свинцово-серых холодных глазах и беззвучно оплакиваю то, что никогда не вернуть и уже не исправить. Я помню все ее теплые улыбки, нежные прикосновения и напеваемые тихим голосом колыбельные, отгоняющие ночные кошмары. Когда-нибудь я буду петь их своим детям. Когда-нибудь…, а сейчас снова кладу голову на колени матери, с содрогающимся сердцем ощущая знакомую до боли ласку.
— Ты помнишь миф о Персефоне? — пальцы в моих волосах на мгновенье замирают.
— Их очень много мам, — тихо отзываюсь я.
— Много, — соглашается она. — Но если из каждого выбрать что-то особенно откликающееся, то можно создать свою особенную историю.
— Расскажи мне…
— Моя Персефона не была жертвой похитившего ее бога подземного мира. Она выбрала Аида сама, а осознав, насколько глубоко в него проникла тьма, испугалась и захотела оставить мужа, — Мария прерывается, а я обречено продолжаю:
— Она не смогла…
— И понесла наказание, — перехватывает мама.
В детстве мы часто так играли, на ходу придумывая сказочные истории. Эта отнюдь не такая, без благородных героев и счастливого конца, но мы должны ее закончить.
— Она была предана и растоптана самыми близкими, — ожесточение и неутихающая ярость в мамином голосе отдается острым уколом в области живота.
— Но больнее всего было предательство мужа, — мой собственный голос сипит и сбивается.
— Он не знал, — ровно и почти без эмоций произносит мама. — Его тоже предали.
Мое сердце обрывается. Слова застревают в горле. Я не хочу. Не хочу знать конец начатой страшной сказки. Пожалуйста, не продолжай…
— Но она все равно не простила, — мама машинально водит пальцами по моим волосам, и каждое движение приносит мне новую порцию удушающей боли. — И не простит, — снова пауза, в течение которой мое сердце сотни раз разлетается на куски. — Он умрет последним. В цепях. Таких же толстых и неразрывных, как те, которыми он удерживал меня рядом с собой.
— Я не знаю, что сказать…, — измученно шепчу, слушая гулкие удары наших сердец. Сейчас они бьются в унисон. Я осязаю и разделяю ее агонию, и мне мучительно больно.
— Ничего не нужно говорить. Мне важно было донести до тебя свою историю так, чтобы ты поняла. Я знаю, как ты жила и чем занималась, переехав в другой город. Тебе было сложно и одиноко, но ты отлично справлялась, — слова матери не вызывают сомнений в их честности.
Утешает ли меня то, что мама удаленно приглядывала за мной?
Нет, нисколько.
Она в любой момент могла подать знак, отправить послание, предупредить о грозящей опасности, но не сделала этого. Не защитила, не спасла, не пощадила. Мария Дэмори хладнокровно выжидала, позволяя Кроносу вить свою паутину, в которую я угодила так смехотворно легко.
«Жалкая, никчемная, убогая пчелка…» — этими словами встретил меня родной отец.
«Ты моя дочь, а это наш с тобой дом», — какое-то время спустя произнесла воскресшая из мертвых мать.
Эпичное вышло воссоединение семьи. Хуже и омерзительнее нарочно не придумаешь. Но несмотря на весь ужас случившегося, мысль о том, что мама жива, помогла мне выстоять и не сломаться, когда силы были почти на пределе.
— Я читала твои статьи и видела снимки. Ты очень талантлива, Диана. Как истинная дочь Персефоны, ты тонко чувствуешь окружающий мир и обладаешь богатым воображением, — я слышу, как она снова улыбается и уголки моих губ тоже непроизвольно дёргаются вверх. — Свою склонность к искусству ты унаследовала от меня. В свое время Уильям получил прекрасное образование, и безусловно он очень умен, но ему не хватало фантазии продумать мельчайшие детали, создать…
— Скажи, что тебя связывает с генералом? — перебиваю я, резко меняя тему. Ослабевший голос совести торопит меня закрыть последний долг перед тем, как заглохнуть окончательно.
— Ненависть к Кроносу. Что же еще? — без заминки отвечает мама, не прекращая плавно поглаживать мои волосы.
— Ты можешь на него повлиять, если я попрошу?
— Проси, — быстро соглашается она.
— Эйнар Гунн, — я называю только имя, но этого оказывается достаточно.
— Он в критическом состоянии, Диана. Запуганные твоим мужем врачи делают все возможное, чтобы вытащить парня с того света, но любому везению рано или поздно приходит конец… Боюсь, в этом вопросе, генерал тоже бессилен.
— Ты не поняла…, — тяжело сглотнув, я кусаю щеку изнутри. Во рту растекается металлический привкус… такой и должен быть у слов, которые мне предстоит сказать вслух. — Дэрил хочет, чтобы Эй выжил только для того чтобы потом подвергнуть мучительной смерти… на моих глазах.
— Я знаю, — спокойным тоном отзывается Мария, повергнув меня в недоумение. — Гунн предал его, Диана, и сделает это снова. Дэрил совершил ошибку, приставив парня к тебе, но это не снимает с Эйнара ответственность. Парень даже не думал о возможных рисках, переходя на сторону Совета. Ему пообещали тебя, а ты — это все что было нужно этому мальчику.
Она говорит об Эйнара в прошедшем времени, словно он уже мертв. Это неправильно и режет по живому, но я знаю — на этот раз чудесного спасения не будет.
— Он еще жив…, — упрямо бормочу я, и внезапно вспоминаю то, что упустила ранее. — Подожди… Эйнар говорил мне, что Совет уничтожен, но при этом все равно обещал, что мы с ним обретем свободу.
— Дьявол умеет искушать, — тягучим голосом отзывается Мария. — Предавший один раз, будет делать это снова и снова. Эйнар переметнулся на сторону генерала, говорящего от имени Кроноса. Откуда ему было знать, что Одинцов говорит моими устами? Разве я могла отдать тебя этому глупому мальчишке? Но он так хотел в это поверить. Так хотел… Дэрил в своем праве, милая. Не сомневайся, он сделает то, что задумал. Будешь упорствовать, только навредишь парню. И себе тоже, — она чуть смягчает категоричный тон. — Милая, твоей вины в этом нет. У Эйнара не было шанса не влюбиться. Ты…
— У него не должно быть шанса выжить, — перебиваю я, прижимая пальцы к задрожавшим губам.
Вот и все.
Я это сказала.
Вынесла смертельный приговор тому, кто совсем недавно признавался мне в любви. Тому, кто без колебаний в минуту опасности накрыл меня своим телом и принял удар на себя.