Шторм времени
– Я в полном порядке...
На ноги я поднялся с большим трудом, тут же обернулся на пульты и увидел скорчившуюся на полу груду черной шерсти. На голове лежащего Старика по-прежнему был надет шлем.
– Старик! – Я бросился к нему. Порнярск и Билл поспешили за мной.
Когда я подбежал к Старику, он все еще находился без сознания. Я нагнулся, стащил с него шлем – он уже приходил в себя. Его карие глаза открылись и были устремлены на меня.
– Ну да, – сказал Порнярск, – естественно. Ведь он сейчас был одной монадой с тобой.
После того как я снял со Старика шлем, он еще с секунду непонимающе смотрел на меня, затем вскочил так, будто ничего и не случилось. Я легонько покачал головой – если он и вправду перенес то же, что и я, что легко «отключило» нас обоих от окружающего мира, значит. Старик сколочен из более крепкого материала, чем я. Лично у меня до сих пор дрожали колени.
– Мне необходимо присесть, – сказал я.
– Пойдемте, – отозвался Билл.
Поддерживая меня под руку, он вывел меня в коридор, Старик потащился следом за нами без посторонней помощи. Мы подошли к массивной, на вид очень тяжелой, двери. Прежде я ее не замечал. Билл вытащил ключ, застенчиво на меня посмотрел, отпер дверь, распахнул.
– Прошу, – сказал он.
Я вошел – Старик следовал за мной буквально по пятам – и остановился как вкопанный.
Комната, куда привел меня Билл, была длинной и узкой. Одна из длинных стен представляла собой сплошное окно. То есть это были двойные окна, протянувшиеся в два ряда и создававшие впечатление, что стена целиком стеклянная. За ней открывался просто захватывающий вид. Конечно, я все это уже видел, но сейчас был просто поражен.
Стоя посреди комнаты, я мог охватить одним взглядом начинающийся почти от самого дворца склон, верхушки окружающих деревню экспериментален деревьев и раскинувшийся чуть дальше поселок. Но за всем эти открывались необозримые просторы, простирающиеся до самого горизонта и рассеченные дорогой, которой полтора года назад не было. Теперь же дорога, похожая на проведенную по линейке коричневую линию, уходила вдаль, исчезая за горизонтом – там, где встречались земля и небо. Вдалеке виднелась совсем крошечной машина, движущаяся по направлению к поселку. Поднимаемые ею клубы пыли походили на беличий хвост, который она тащила за собой.
– Как вам? – спросил Билл, стоявший за моей спиной.
– Великолепно! – абсолютно искренне ответил я. С этими словами я повернулся и внимательно изучил обстановку комнаты. Пол был застелен ковром, а вдоль стен стояло с полдюжины кресел, мягких и удобных. Мне стало до боли в пояснице понятно, что я уже много месяцев не видел удобной мебели. До сих пор в окрестных городках искали и привозили в поселок лишь самые легкие и практичные для седалищ стулья с прямыми спинками; или деревянные, а лучше металлические столы. Одним словом, везли то, что легче было возить. Кресла же, стоящие в этой комнате, были массивными, пышными и явно предназначенными для долгих часов приятного вре-мя-про-вож-де-ни-я.
Но было здесь и еще кое-что помимо мебели. Большая часть свободного пространства была завалена книгами или заставлена коробками с книгами. В общей сложности здесь было, наверное, несколько тысяч томов. Стопки книг высились между креслами, тянулись до находящегося у стены напротив окон камина. Камин, как я мог судить, пока еще ни разу не топили, но заготовленная впрок растопка и явно сухие дрова лежали наготове. Тут я увидел, где предстоит расположиться книгам: за камином были установлены два первых вертикальных – от пола до потолка – стеллажа и частично заставлены книгами. Рядом стояли заготовки, говорящие о том, что и остальные три стены будут полностью заставлены книгами.
– Присаживайтесь, – сказал Билл.
Я выбрал кресло – одно из тех, которые стояли лицом к стене с окнами, чтобы и дальше иметь возможность наслаждаться открывающимся видом. Машина, небольшой пикап, уже добралась до поселка. И тут комнату наполнила музыка – «Великие Киевские ворота» из «Картинок с выставки» Мусоргского.
– Я подумал, – объяснил Билл, – что совсем неплохо обустроить место, где можно просто посидеть...
Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. В его голосе слышались то ли извиняющиеся нотки, то ли невысказанная вслух просьба похвалить его за проделанную работу, вслух подтвердить, что мне понравилось увиденное.
– Это просто замечательно, Билл, – признался я и, повернувшись, увидел, что он подошел к одному из окон и смотрит куда-то вдаль. – Кто же все это строил?
– Я все делал сам, – ответил он.
Я бросил на него внимательный взгляд. Я знал, что он был человеком разносторонним, но никогда не считал его способным выступать в роли плотника, каменщика или любого другого человека, умеющего хоть что-то делать своими руками.
– Я хотел устроить сюрприз нашим людям, – сообщил он. – Но вы только что пережили серьезное потрясение, вот я и решил... Видите ли, я не собирался ничего никому не говорить до тех пор, пока не закончу – не расставлю книги по полкам и все такое.
– Честное слово, Билл, я считаю, что эта комната – лучшее, что только можно.
И я не шутил. Господи, если кто и любил читать, так это я. Сейчас, забыв о пейзаже за окнами, я жадно разглядывал книги, чувствуя, как при одном их виде во мне поднимается волна возбуждения, чего со мной не случалась очень давно. Книги сулили мне миллион разных разностей, звали меня миллионом голосов. Возможно, лишь горстка голосов могла поведать о вещах, которые мне по-настоящему необходимо было знать, но это ровным счетом ничего не значило. Я противостоял шторму времени, и я был частью человечества, и в этих строчках черных значков на белой бумаге, которые когда-то наполняли библиотеки по всему миру, тоже были частички человечества.
Неожиданно я почувствовал, что мне хочется узнать миллион вещей, притом желание это было совершенно неодолимым. В горле у меня пересохло, а в голове появилась лихорадочная легкость, как у путника, умирающего от жажды в пустыне.
Глава 25
Я читал последний абзац рассказа Джойса «Мертвые» из сборника «Дублинцы»:
«...Снег шел по всей Ирландии. Он ложился повсюду – на темной центральной равнине, на лысых холмах, ложился мягко на Алленских болотах и летел дальше, к западу, мягко ложась на темные мятежные волны Шаннона. Снег шел над одиноким кладбищем на холме, где лежал Майкл Фюрей. Снег густо намело на покосившиеся кресты, на памятники, на прутья невысокой ограды, на голые кусты терна. Его душа медленно меркла под шелест снега, и снег часто ложился по всему миру, приближая последний час, ложился легко на живых и мертвых».
В этом, сказал я себе, есть какая-то окончательная определенность. В этом что-то есть. Нечто очень важное о человечестве и обо всем. Нечто, возможно, и крайне незначительное, но все же нечто.
Я отложил книгу, нашел томик Хемингуэя, и в первом абзаце его «Прощай, оружие» прочел:
«В тот год поздним летом мы стояли в деревне, в домике, откуда видны были река и равнина, а за ними горы. Русло реки устилали голыш и галька, сухие и белые на солнце, а вода была прозрачная и быстрая и совсем голубая в протоках. По дороге мимо домика шли войска, и пыль, которую они поднимали, садилась на листья деревьев. Стволы деревьев тоже были покрыты пылью, и листья рано начали опадать в тот год...»
Что-то. Я продолжал искать.
Хю Нандзу за двести лет до Рождества Христова писал:
«До того как Небо и Земля обрели форму, все было неопределенным и бесформенным. А посему и называлось Великим Началом. Великое Начало породило пустоту, а пустота породила вселенную... Объединенные сущности небес и земли стали Инь и Ян...»
Зигмунд Фрейд:
«Ни один из тех, кто, подобно мне, вызывает самых злобных из полуприрученных демонов, обитающих в человеческой груди...»
И наконец...
Эйнштейн, «Во что я верю»:
«Недостаточно овладеть прикладной наукой, имея целью расширить горизонты человеческих возможностей. Целью всех технических достижений должна являться забота о человеке и его судьбе.., чтобы плоды нашего ума были благословением, а не проклятием человечества. Никогда не забывайте об этом, зарывшись в свои чертежи и уравнения...»