Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ)
– Сматываемся быстро и без шума, – послышался приглушенный голос Абира. – Хозяин, паскуда, у меня еще пописает кровью. Уходим через окно, внизу засада. Гастро, возьмешь Ара.
Арлинг открыл рот для первого из сотни вопросов, но мир куда-то перевернулся. Он сам не понял, как очутился на плече у здоровяка Гастро. Подняв Регарди, пират даже не сбился с дыхания. От возмущения Арлинг собирался врезать ему по спине, но руку перехватил Абир, обдав его пивным духом и едва слышно прошептав:
– Я буду благодарен, если ты будешь висеть смирно и позволишь Гастро спасти твою задницу. Те ребята, которые ждут нас внизу, думают, что все драганы на одно лицо и собираются честно отработать свои денежки. Как ты думаешь, кого зарубят первым? Нуф, полезай в окно. Придется прыгать.
Абир прав, пытался убедить себя Арлинг, болтаясь на плече у Гастро, который, казалось, даже не замечал своего груза. Пират бежал, прыгал, снова бежал, ни разу не останавливаясь и не сбавляя темпа. Голос дяди раздавался то сзади, то спереди, пока не утонул в уличном шуме. Ночная Самрия была не тише дневной столицы, а местами даже громче. Мимо проносились какие-то люди, которые кричали на разные голоса, часто ничем на человеческие не похожие. Повсюду слышался топот ног, будто они бежали посреди взбесившейся толпы, а запахи сменялись так быстро, что он не мог уловить ни одну знакомую ноту. Все смешалось. Бросив бесполезные попытки отличить реальность от вымысла, Арлинг изо всех сил вцепился в пояс пирата, стараясь не свалиться и всерьез опасаясь, что у него оторвется голова.
Вскоре одна тряска сменилась другой, а плечо Гастро – крупом лошади. В ушах засвистел ветер, желудок подскочил к горлу, а он почувствовал себя тюфяком, набитым гнилой соломой. Над ухом раздался свист, похожий на взмах клинка, который тут же превратился в звон, заполнивший все пространство. Где-то наверху разгоралась драка, но Арлинг был от нее далек. Его мир сузился до стука лошадиных копыт, которые взрывали землю, словно падающие с неба камни, бросая ему в лицо острый песок и пригоршни пыли.
Драка утихла так же внезапно, как и началась, а скачка все продолжалась, а песок все сыпался. В какой-то момент Арлингу показалось, что его сейчас разорвет пополам. Голова с туловищем отвалится в одну сторону, а другая часть, с ногами, – в другую. Голос Абира он услышал раньше, чем понял, что лошадь уже больше никуда не скачет.
– Мой нижайший поклон славному хозяину, да не иссякнет лучезарный свет его во веки веков, – цветисто произнес Абир, заставив Арлинга усомниться в том, что дядю не ранили в голову. – Рибар Асдахан и его спутники прибыли, чтобы верно служить великому и храброму покорителю песков до самого Балидета. Ваш жалкий раб приносит свои извинения за столь ранний приход. Только желание как можно раньше выразить свое глубокое почтение может стать оправданием его поспешности.
Арлинг был готов услышать в ответ, что угодно, но к его удивлению, оказалось, что дядя подобрал правильные слова.
– Добро пожаловать в караван Рафики Аджухама, – приветствовали их. – Располагайтесь. Да сохранит Омар вас в пути.
***Пустыня… Обнаженная до костей земля, которую время превратило в пыль. Арлинг много раз слышал об океанах песка, покрывавших мир от горизонта до горизонта, но не мог представить, что они окажутся настолько бескрайними, горячими и равнодушными ко всему, что попадало в их волны. Он помнил песчаные косы Ерифреи, но жар от миллиона раскаленных мелких камней рисовал в воображении пугающие картины. Песок был повсюду – забивался в сапоги, проникал под одежду, скрипел на зубах… На второй день Арлинг его возненавидел, болезненно реагируя на любые прикосновения сыпучей пыли.
Ветер стал вторым проклятием. Массы нагретого воздуха не останавливались ни на секунду, то лениво шелестя песчаной поземкой, то свирепо рассекая вдоль крутых барханов. О барханах ему рассказал Абир. Арлингу было трудно представить гигантские кучи песка, которые покрывали всю пустыню, образуя подвижные узоры, меняющиеся по прихоти ветра. Но слушая странные звуки, похожие то на свист клинка, то на шепот женщины, он поневоле проникался величием пустынного пейзажа, понимая, что в этом месте можно поверить во все, что угодно.
Воображение рисовало мрачные картины – извилистые гребни песков, множество изломов, шрамы прошедших времен и следы древней катастрофы, которая ощущалась в накаленном воздухе. И конечно, пространство – тихое и безмолвное. Кроме движения каравана не было слышно ни звука. Никогда еще Арлинг не испытывал такого сильного чувства отсутствия жизни. Оно удивляло, настораживало и крепко придавливало к раскрошенной в пыль земле.
Караван казался нелепицей в этом мире. Люди и животные, словно жалкие муравьи, томясь от жары и жажды, ползли по сыпучему песку бесконечной равнины, то изнывая от зноя днем, то леденея от холода и кутаясь в одеяла ночью.
Дядя рассказывал, что солнце в пустыне маленькое, белое и тусклое, но для слепого Арлинга оно было необъятным пламенем, полыхающим на все небо. Непривычный жар томил, и ничто не могло освежить засохший язык. Регарди был уверен, что мог выпить целое озеро воды и все равно бы не напился. Чувство жажды было бесконечно и никогда не ослабевало. Что бы он ни пил, жидкость лишь усиливала жажду вместо того, чтобы утолять ее. Жар испарял влагу из тела мгновенно. Несмотря на духоту, он совсем не потел.
Арлинг никогда не думал о том, что вода может быть вкусной и мерзкой одновременно. От Абира он знал, что ее везли в мешках из овечьей шкуры, которые изнутри смазывали дегтем для сохранности. Этот деготь прибавлял воде ужасный вкус и, по мнению Регарди, делал ее совершенно непригодной для питья. После первого глотка его вырвало, а резь в животе стала постоянной. Абир посоветовал добавлять в воду уксус, но мера помогла лишь частично. До конца путешествия Арлинг так и не избавился от подозрений, что сами кучеяры, да и остальные пираты пили другую воду, подсовывая ему испорченную.
Каждого колодца Регарди ждал с нетерпением, однако короткие островки жизни, которые назывались оазисами, облегчения не приносили. Вода из колодцев была лучше, чем из мешков, но часто имела соленый привкус и была сильно засорена. И все же драгоценнее нее в пустыне ничего не было. Отъезжая от очередного оазиса, Арлинг твердо верил, что проживет не больше часа, но день проходил за днем, и дорога приводила к новой надежде – засыпанной песком и сором, с отвратительным привкусом незнакомых минералов и запахом диких животных.
Третьим проклятием стал верблюд.
– Кучеяры любят этих тварей, – сказал Абир, впервые подводя его к странному животному. – Они верят, что, когда бог создавал человека, он использовал мягкую глину, в которую вдохнул жизнь. Но завершив труд, бог увидел, что глина осталась. И тогда он разделил ее на две части. Из одной была сделана финиковая пальма, а из другой – верблюд. Поэтому финиковая пальма – это сестра человека, а верблюд – его брат. Помни об этом, и тебе будет легче понять Сикелию.
Арлинг провел рукой по теплой шерсти и подумал, что обитатели пустыни так же страшны, как и ее климат.
– Это дромадер, одногорбый верблюд, – пояснил Абир, видя смущение племянника. – За день может пройти до ста арок, жрет колючки и сухие ветки, живет долго, несет почти половину своего веса, по раскаленному песку ходит, как по ковру, ветер и солнце ему нипочем. Чем больше горб, тем верблюд выносливее, а значит дороже. У старых верблюдов горбы висят, как груди у старух. У тебя хороший, верховой верблюд, белый. Кучеяры говорят, что на его спине можно выпить чашечку кофе, не пролив ни капли. Не робей, парень. Верблюд в пустыне – это твои жена, отец, брат, сестра и единственный друг, которому ты можешь доверять.
Что бы там ни говорили кучеяры и дядя, но верблюд показался Арлингу ужасной тварью – громадной, неуклюжей, с толстыми, сухими ногами, безобразной головой и отвратительным наростом на спине. По сравнению с лошадьми, он казался нелепицей природы. С трудом сдерживая тошноту от раскачиваний горбатого, Регарди думал о своем коне, который остался пастись на просторах Ярла. Он помнил каждый изгиб его сильного тела: замечательные крутые бедра, острые, как иглы, уши, точно из железа выкованные ноги, безукоризненно круглые копыта, откинутый в виде совершенной дуги хвост, мягкую, тонкую, блестящую шерсть, длинную, шелковую гриву. Таков был его Дарсалам, и от этих воспоминаний можно было сойти с ума.