Последний натиск на восток ч. 1 (СИ)
— Да я, в общем-то, не возражаю, — почесал затылок Вацлав, не глядя на бывшего жупана Любуша, который тоскливо завыл и начал, захлебываясь, предлагать меха и золото. — Мысль неплохая. Только голову потом аккуратно отрежь и в горшок с медом сунь. Мне для отчетности нужно.
Глава 9
Март 630 года. Новгород. Словения.
Ранняя весна — скверная пора. Самослав, в отличие от жены, это время не любил. Скудное время, когда родовичи, отрезанные от соседей топкой грязью и вскрывшимися речушками, проедают последние запасы, сделанные за короткое неласковое лето. Они молят богов, чтобы поскорее наступило тепло, чтобы буренка-кормилица, ослабевшая за зиму, протянула до свежей травки. До того кое-где ослабел скот, что уже и на ногах стоять не мог и висел на плетеных ремнях, заведенных под брюхом. Длинная была зима в этом году. Длинная и суровая. Каждая мера зерна теперь на счету, каждая рыбина и каждая репка из прошлогоднего урожая. И вроде не умирал с голоду никто, но немало в Ирий ушло стариков, измученных трескучими морозами.
Понемногу холод отступал, давая дорогу солнышку, что слизывало грязный снег с опушек. Лед на реках уже потрескивал, грозя вскорости потащить сломанные льдины вниз по течению, безжалостно выдирая старый камыш и рогоз, и расчищая родники, которые питают даже самые могучие реки. И все начнется сначала. Долгая зима, когда родовичи валят лес и уходят в извоз сменяется страдой, когда рвутся жилы от непосильной работы. Слишком много ее, работы, и слишком мало времени на нее отпускают боги. Нужно успеть все, иначе следующей зимой жрать придется кору с деревьев, чтобы снова протянуть до тепла.
Не было этих забот ни у князя Самослава, ни у состоятельных жителей Белого города, у которых погреба и клети под жильем были забиты снедью. Окорока, колбасы, закопченные на ольховой щепе, соленая икра и рыба, кадушки с грибами и квашеной капустой, бочки с зерном, все это прибавляло горожанам уверенности в завтрашнем дне. А для князя, про богатые застолья которого уже давно слагали легенды, еда была еще и инструментом политики. Особенно когда за его столом встречались дальние родственники — Гразульф II Фриульский и Гарибальд II Баварский. И речи тут под настойку, сделанную самолично епископом Григорием, велись порой крайне интересные.
— Хорошо! — лангобардский герцог опрокинул в себя серебряную чарку и засунул в рот тонкий, до слюдяной прозрачности кусок сала. — Тает во рту прямо! И как они у тебя это делают?
— Да! — согласно мотнул кудлатой башкой Гарибальд, жена которого приходилась фриульскому герцогу родной племянницей. — У герцога Само жратва отменная, а выпивка еще лучше. Пока все не выпьем, не уеду отсюда.
— Да по мне, хоть живи тут! — махнул рукой князь. — Мне для тебя ничего не жалко. Ты же почти родня мне. Дочь вот подрастет, и свадьбу сыграем.
— Давай я ее с собой заберу, — предложил Гарибальд. — Пусть у нас живет, привыкает. Мой-то обалдуй уже всех девок в округе перепортил. Лет через пять и поженим.
— Да моей Умиле еще семи нет! — выпучил глаза Самослав. — Раньше пятнадцати лет замуж не пойдет, и не думай. Она же ребенок совсем.
— Пятнадцать! — грохнул гулким смехом Гарибальд. — Ой, насмешил! Ты еще скажи, в восемнадцать! Ха-ха-ха! Мы старух не берем!
— Пусть ждет твой Теодон, — отрезал Самослав. — Ишь, чего надумал!
— А я своих девок в двенадцать с рук сбыл, — промычал набитым ртом фриульский герцог. — Они уже в четырнадцать рожали. Твоя-то чем хуже?
— Ничем не хуже, — подтвердил Самослав, — но замуж пойдет в пятнадцать. Потому что я так решил.
— Ну, решил, и решил, — махнул рукой Гарибальд. — Дело твое. Только моего сына женить пора. Я, знаешь ли, не вечный.
— Король Дагоберт не женат, и детей у него нет, — парировал Самослав. — Даже от наложниц нет, я это точно знаю.
— А вот у нового короля франков, я слышал, уже двое, — хмыкнул Гарибальд. — Обе жены родили. Силен бургундский мальчишка!
— Слухи ходят, скоро война будет, — Гразульф сосредоточенно хрустел соленым груздем, не забывая прикладываться к чарке. — Дагоберт свое войско прямо с Мартовского поля на Бургундию двинет.
— Да, — нахмурился баварский герцог. — Будет война, и я тоже туда войско поведу. Уже и граф Сихарий, этот пес Дагоберта у меня был побывал. Если не пойду на войну, сказал, разорят франки всю мою землю.
— Так иди, — ровно сказал Самослав. — Не спеши только за франков умирать.
— Нашел дурака, — с хрустом разломил соленый огурец Гарибальд. — Опоздаю на месяц, скажу, что дороги развезло. Еще по одной?
Через пару часов его светлость герцога баварского потащили в гостевые покои, потому что она, светлость, сама ходить уже не могла. И только тогда и начался серьезный разговор, ради которого, собственно, все и затевалось.
— Я слышал, тебя всадники треплют, и хорутане, те, что за Альпами живут, — спросил Самослав, как бы невзначай.
— Да просто мочи нет, — признался Гразульф, земли которого постоянно терзали набегами и словене из альпийского княжества Крн, и отряды степняков, которым этого никто не запрещал. — Авары тебе служат, Само. Может уймешь эту нечисть? Никакого покоя от них.
— Да как их удержишь? — совершенно искренне удивился Самослав. — Они же разбойники, каких поискать. Кое-как держу, чтобы мои земли не разоряли. А про чужие с ними и речи не было.
— Не поможешь, значит? — насупился Гразульф. — А я думал, ты друг мне. Вон как мы хорошо солью с тобой торгуем!
— Почему не помогу? — Самослав пробарабанил по столу какую-то незатейливую мелодию. — Кое-что можно сделать. Ты мне поможешь, и я тебе помогу. Мы же с тобой друзья!
— Чего хочешь? — спросил в лоб фриульский герцог, споить которого было решительно невозможно. Невероятного здоровья был мужчина.
— Городок Тергестум(1) хочу и острова в лагуне. Торчелло, Мурано, Риальто… Те, что сейчас ромеям принадлежат.
— Да на хрена тебе это барахло понадобилось? — выпучил глаза Гразульф. — Тергестум мы лет сорок назад сожгли, он слова доброго не стоит. А про острова я вообще молчу. Они до сих пор ромейские только потому, что не нужны никому. Там же просто горстка рыбаков живет. Я те места хорошо знаю, это от моих земель день пути.
— Ты это все пока под себя возьми, — посмотрел на герцога удивительно трезвым взглядом князь. — А когда я попрошу, одному человечку отдашь. Моему человечку. Он там герцогом будет. Моим герцогом.
— Слышал я, что твоих купцов ромеи побили, — Гразульф тоже трезвел на глазах. — Почему сам отомстить не хочешь? У тебя сил на это с лихвой хватит.
— Там на кону многое стоит. Не ко времени мне с ромеями война, — неохотно пояснил Самослав. — Пусть думают, что я это оскорбление проглотил.
— Исаак, экзарх Равенны, может войной пойти, — задумчиво сказал Гразульф. — Эти земли ему подчиняются.
— Он твоих племянников зарезал(2), — жестко сказал князь. — Или забыл? А, демоны с тобой! Если он войной пойдет, я подмогу пришлю.
— По рукам! — протянул руку Гразульф. — Я тебе эти острова и городишко Тергестум отдам, а ты набеги авар прекратишь и дашь мне две тысячи солидов.
— Тогда ты в том городе никого пальцем не тронешь, — парировал князь. — Твои воины туда даже не зайдут.
— Две двести, — протянул руку Гразульф. — Больше не прошу, там все равно брать нечего. Это не город, а полная задница.
— Да сколько же в него влить нужно? — изумленно буркнул князь. — Верблюд, а не человек. — И он громко ответил, пожимая его крепкую, словно медвежий капкан, ладонь. — По рукам! Но за такие деньги сам себе подмогу нанимай.
* * *В то же самое время. Окрестности Ктесифона (в 20 км от совр. Багдада). Персия.
Константинополь, Ктесифон и китайский Чанъань, три самых больших города в мире, население которых колебалось между четырьмя и пятью сотнями тысяч человек. И вот прямо сейчас Стефан и Сигурд смотрели на уходящую за горизонт крепостную стену, защищенную сотнями башен. Как и все города в Междуречье, Ктесифон был выложен из сырцового кирпича, желто-серый цвет которого выделялся на фоне весенней зелени. Это потом, когда безжалостное солнце сожжет траву, окружающая природа станет такой же, как и этот кирпич, серо-желтой. А пока вокруг цвело буйство красок, которое радовало усталый глаз путников, утомленных той бедой и разрухой, что они видели по дороге сюда.