Ладога
– Отпусти меня, – попросила я. – Отпусти! Эрик подарит твоему богу раба… Двух рабов…
Ядун медленно, словно не слыша, вознес чашу к губам идола, а потом склонился и принялся быстро рисовать на снегу непонятные фигуры. Причудливые линии сплетались меж собой, образуя завораживающий узор.
– Отпусти… – повторила я, уже не надеясь на ответ, но он закончил шептать, повернулся к Темным с торжествующими блеском в обезумевших глазах:
– Он ждет ее! Наша жертва будет принята!
И указал на обвязанные головы идола. Я не хотела смотреть, да глаза в страхе сами проследили за его рукой.
Не могло этого быть! Не могло!!! Будь свободны руки, протерла бы глаза, сняла с них насланное Ядуном наваждение…
Там, где скрывались под тканью глаза идола, сквозь золото повязки проступали ясно различимые бурые пятна! Бог плакал кровью!
Темные взвыли пронзительно, рухнули в ноги Всееду. Все… Теперь все…
Я вывернула руки, не услышав хруста в плече и не почуяв пронзительной боли, оттолкнулась от земли и, вскочив, побежала в лес. Пусть лучше растерзают меня дикие звери, чем этот плачущий кровью бог заберет в вечную тьму мою душу!
Один из Темных прыжком нагнал меня, с силой рванул обратно в круг. Я даже из него выйти не успела. Ели закружились, переворачиваясь вниз вершинами, засмеялся, вспучивая на губах кровавую пену, Триглав, блеснуло лезвие жертвенного ножа…
– Эрик!!! – крикнула я из последних сил и, уже понимая, что поздно, вспомнила о той, которая подарила мне недолгие, но столь упоительные дни счастья, воззвала к единственной холодеющими губами: – Лада…
БЕЛЯНА
Малая обида рождает недобрую ссору, недобрая ссора плодит злое дело, а ему до душегубства рукой подать. Боги ли так наказывают людей за подлые помыслы и мелкие подозрения или сами люди себе такую муку творят – кто знает, только меня она уж не первый день терзала. Не находила я спасения ни в крепких руках мужа, ни в теплом Эриковом доме… Олег, когда узнал о случившемся, осерчал:
– Дождаться нас не могли?! Дым увидели и сразу стали виноватых искать! Учены ведь – Чужака в дурном деле заподозрили, не разобрались толком – сколь потом слезами умывались?! Неужто та наука впрок не пошла?!
Мне и ответить ему было нечего, стояла, понурясь, да шептала:
– Твоя правда…
– Сделанного не воротишь, – эхом вздыхал Медведь, – теперь Вассу найти надобно и повиниться перед нею.
– Что ее искать, – отмахнулся от наших оправданий Олег. – Сама вернется, когда остынет и обиду уймет.
Но Васса не возвращалась. Лис с Медведем обшарили все окрестные леса, дружинники Эрика пробежали по соседним печищам, сходили в Дубовники и даже в избу Неулыбы заглянули – без толку. Пропала Васса, и следов не осталось.
Хотя один след все же нашли. Худой след, кровавый… Натолкнулись на него возле мужнина драккара, и сперва захолонуло сердце – она! А потом откопали окоченевший труп, перевернули его на спину, незрячими глазами к голубому небу, и отошел страх. Гундрольф! Смерть не стерла с лица урманина хитрое и трусоватое выражение, казалось, он просто замерз, застигнутый морозом и метелью возле стен городища. Но огромная рубленая рана указывала на убийство.
У меня его смерть жалости не вызвала, лишь недоумение. Кому понадобилось убивать викинга? Зачем? Недолюбливали его многие, но пачкать руки об такую мразь никто бы не стал, разве такой же, как он сам… А еще поражала сила неведомого убийцы – не всякий вой с одного удара может человека от плеча до пояса рассечь…
На розыски убийцы Эрик воев не отправил. Коли и сыщут, кто его вину докажет – видоков-то не было… Пускай живет да оглядывается – не мчится ли за ним дорожный вихрь, не гонится ли за потемневшей от убийства душой неумолимый Встречник…
Эрик и сам стал, словно Встречник, – глаза у ярла потемнели, ввалились, от усталости и бессонных ночей шатался, а искать Вассу не переставал. Любил ньяр жену, страшился за нее… И мое сердце беду чуяло, сжималось под тяжким грузом вины. Как могла я ее обидеть – ведь обещала мужу беречь… Нечего сказать – уберегла…
– Не майся, – успокаивал меня Олег, – одумается – вернется…
Я сперва помалкивала, а потом не сдержалась:
– Ты, чем советовать, помог бы лучше. Вон на Эрика взгляни – высох весь, а ты и в ус не дуешь. Неужто не жаль Вассу?
Он недобро усмехнулся:
– Давно уж мне никого жалеть не приходилось, а тем более глупую девку, от мужа удравшую из-за косого взгляда. Привыкла к пряникам, вот на сухариках зубки и обломила. Ничего… Оголодает – воротится… А за Эрика я бы ей всыпал хорошенько – нашла на ком обиду свою отыгрывать!
От уверенных слов мужа теплело на сердце – а может, прав он, и сидит Васса где-то в укромном углу, лелеет свою мнимую обиду? Успокаивалась совесть, но на другой день приходил Эрик – страшный, немой от горя, с потухшими глазами, и вспыхивали опасения с новой силой. Васса его любила – не стала бы так мучить…
Не одна я это понимала. Олег с каждым днем становился все угрюмее, видать, сам себе не очень-то верил. Стал время от времени собирать своих хирдманнов и уходить неведомо куда. А Медведь с Лисом впереди ватаги бежали, словно собаки по едва приметному следу. Возвращались они через два, а то и три дня. Усталые, злые… Приносили обычную охотничью добычу, да только все знали – другую дичь они надеялись поймать, другой след гнали. Олег виду не подавал, но все же начал сомневаться – по своей ли воле Васса ушла? Темнел лицом, едва о ней слышал, замолкал надолго, а спустя день-два вновь уходил на поиски. Братья-охотники постанывали, мол, Олега не поймешь – то дома сиднем сидит, ни с кем говорить не желает, а то срывается с места и, словно двужильный, по лесам и болотам шастает. Они-то лишь жаловались, а я молча терпела, хоть и горько было. Ночами таяла в могучих руках мужа, гладила шрамы, взрезавшие гладкую кожу, чуяла – нет его роднее, а поутру видела перед собой непреклонные серые глаза, слышала спокойный хриплый голос и не верила, что это его шепот нежил меня во тьме, его тело согревало… Чужой человек стоял передо мной, затаившийся, словно хищный зверь. Может, оттого так казалось, что прятал Олег в душе тревоги, сомнения, боль – ни с кем не делился. Росла меж нами невидимая стена – не проломить, не перескочить, поднималась все выше, отбирала у меня мужа. Раньше мы обо всем говорили, теперь больше помалкивали… А когда спустя десять дней, как исчезла Василиса, слег Эрик, так и вовсе перестала мужа видеть – пропадал он целыми днями в Княжьих хоромах, забывая обо мне. И болотники с ним вместе. Ночи тянулись полосами тьмы, дни – душными, молчаливыми, похожими один на другой лоскутьями света за окном. Плакать хотелось, стонать в голос о любви своей потерянной, о сердце растоптанном…
– Зря грустишь, – утешал меня все понимающий Бегун. – Любит тебя Олег, да дел у него много. Князю он – правая рука. Другая бы радовалась за мужа, а ты слезы льешь.
Любит… Не ведал Бегун, что однажды не вынесла я муки одиночества, собралась с духом и пошла на Княжий двор – мужа искать. Нашла. Стоял он в кругу нарочитых воев, смеялся, обсуждая что-то, но только крылись за его смехом тайные мысли и в глазах веселья не было. Шарил взглядом по лицам, высматривал – то ли врага, то ли добычу… Испугалась я, словно не родного мужа увидела, а самую Кривду во плоти. Холодную, неумолимую… И веселье его, и дружелюбие – все было ложью! Никому он не верил из тех, что рядом стояли, – всех подозревал, от всех отгораживался… А что, коли и любовь его обманом была? Может, умерла она в далеком Валланде на весеннем снегу? Он об Ие говорить не хотел, сжимался весь, едва речь о ней заходила…
– Иди домой!
Задумалась я, не заметила, как ускользнул он от воев, очутился рядом.
– Олег..
– Ступай, сказал!
Я на него взглянула и будто в проруби очутилась. Смотрел на меня муж, словно на чужую, и говорил отрывисто, зло. Не знаю даже, чего больше тогда хотелось – ударить его иль в ноги кинуться, но ни того, ни другого не сделала – повернулась и пошла прочь, не оглядываясь… Чуть не выла ночью от щемящей тоски и одиночества, а под утро Олег прислал Эйнара – вызнать о здоровье жены. Молодой урманин видел мои вспухшие от невыплаканных слез глаза, смущаясь, убеждал: