Андреевский кавалер
Рудольф Бергер явственно выговорил фамилию Супроновича, но Леньки в толпе не было. Вскоре его увидели на крыше поселкового Совета, он приколачивал к коньку крыши большой флаг со свастикой. Красный, с серпом и молотом, еще раньше немецкий автоматчик ловко срезал очередью из «шмайсера». Как только часть ушла дальше, Вадим Казаков взял втоптанное в грязь полотнище и спрятал на чердаке дома.
На опушке леса фашисты расстреляли девять пленных красноармейцев. Андрей Иванович, дед Тимаш и фельдшер Комаринский похоронили их на кладбище в братской могиле. Кто-то потом воткнул в нее наспех сколоченный православный крест. Это еще до прихода комендантского взвода.
В доме Абросимовых поселился сам Рудольф Бергер с денщиком, а по соседству, у Марии Широковой, – переводчик, Сергей Георгиевич Михеев. Комендант и сам немного говорил по-русски, смешно коверкая слова. Ефимью Андреевну он называл «маточка», а Андрея Ивановича – «Абосимом», чисто выговаривал лишь: «сало», «масло», «курка» и «Сталин капут!». Каждое утро голубоглазый денщик Ганс выдавал хозяйке продукты. Рослый, медлительней, с длинными, цвета соломы волосами, торчащими из-под пилотки, он часто улыбался и что-то лопотал по-немецки, ничуть не обижаясь, что ему никто не отвечал. Иногда, стоя у плиты за спиной Ефимьи Андреевны, наблюдал, как она готовит, чмокал губами, приговаривая: «Гут, фрау! Кароший суп!» И всякий раз, доставая из кармана полотняный мешочек с молотым красным перцем, добавлял в чугунок.
– Гут-гут пикантин! – И снова причмокивал.
У Ганса красное лицо и белые ресницы, кончик носа сплющен. Форма на нем сидела мешковато, мундир он никогда не застегивал на верхнюю пуговицу. Каждое утро он чистил до блеска хромовые сапоги Бергеру и уходил вместе с гауптштурмфюрером в комендатуру. Комендант занял кабинет председателя поселкового Совета. На стену повесили большой портрет хмурого, с тяжелым взглядом фюрера, неодобрительно взиравшего на входящих, в углу поставили небольшой зеленый сейф. В комендатуре околачивались помощники Леонида Супроновича – Афанасий Копченый, Матвей Лисицын, Костя Добрынин и еще четверо мужчин из окрестных деревень. Им выдали автоматы, Ленька носил на животе парабеллум в бурой брезентовой кобуре. Переводчик называл всю эту компанию полицаями – так впервые в Андреевке услышали незнакомое ранее слово.
Бергер хотел повесить Ивана Ивановича Добрынина как представителя свергнутой власти, но Леонид Супронович отговорил его от этой затеи. Во-первых, инвалид был беспартийным и всего-навсего бухгалтер, во-вторых, его сынок Костя был дезертиром и без возражений вступил в полицаи.
В Андреевке он появился на третий день после того, как пришли немцы, до этого скрывался на хуторе у знакомого пасечника. Костя мнил себя художником, даже пытался писать иконы, но и самые набожные старухи отказывались покупать его мазню.
Абросимов старался пореже встречаться с квартирантами. Рудольф Бергер с удовольствием осмотрел его небольшую комнату, обклеенную царскими кредитками, однако поселился в светлой, большой, где до этого спали Вадим и Павел. За Павлом скоро пришла Александра Шмелева и за руку, как малолетку, увела рослого сына домой. У них постояльцев не было – об этом позаботился Леонид Супронович.
Яков Ильич открыл небольшое казино для немецких солдат. И тут помог младший сын. Семен и Варвара с детьми – им так и не удалось уехать из Андреевки – жили у отца.
Как-то утром Бергер, улыбаясь, сказал Абросимову:
– Ты громогласно хурпишь… Это ошень мешает мне бай-бай.
Тоже улыбающийся, краснолицый Ганс взял свой вещмешок из кухни – он спал у окна на кровати Ефимьи Андреевны – и перенес в комнату Андрея Ивановича, а оттуда с грохотом вышвырнул в прихожую его сапоги и пояс с рожком и флажками.
– Спать надо, папашка, с женой на рюсской печка, – сказал комендант. – Один бай-бай – это совсем не порядок.
Слово «порядок» он тоже выговаривал очень чисто.
– Кидаешь на пол, грёб твою шлёп, мою железнодорожную сбрую, а там петарды, – проворчал Андрей Иванович, нагибаясь за поясом.
– Грёб твою шлёп, – повторил Бергер. – Вас ис дас? Что такое?
– Не понимаю, чего ты там бормочешь, – сказал Андрей Иванович, с трудом скрывая раздражение: видано ли, из собственной комнаты выгнали, как собаку!
В сенях он от души поддал сапогом железный ребристый ящик, в котором Ганс хранил инструменты к батарейки к электрическому фонарю.
Вадим, как только пришли немцы, перебрался на сеновал. Ефимья Андреевна принесла ему овчинный тулуп, пахнущий пылью и мышами. Лежа на сеновале, он думал о Шмелеве: «Ушел, гад, вместе с нашими, наверное, и там, в тылу, будет вредить. Эх, жалко, что сообщить некуда! Хорошо было бы, если бы его там наши схватили и расстреляли».
Александра высвободила их только на следующее утро. Как и все, она после прихода немцев – а они объявились в поселке к вечеру – постаралась не попадаться им на глаза. Всю ночь не спала, все думала, куда же это мог запропаститься Павел. Сходила к Абросимовым, но там тоже Ефимья Андреевна сходила с ума по Вадиму: как утром ушел, кстати с Павлом и Иваном Широковым, так и не появлялся дома. Неужели, ничего не сказав, ушли вместе с военными?..
Вот тогда Александра и вспомнила про слова мужа о каком-то сюрпризе…
Мальчишки вышли наружу мрачные, друг с другом не разговаривали, у Вадима ядреный синяк под глазом, Иван содрал ногти, пытаясь добраться по кирпичной стене до окна. Только что толку-то? Окно забрано решеткой.
Вадим выпалил ей все про Шмелева. Женщина молчала, а когда и Павел стал выговаривать, сердито оборвала:
– Не вашего ума дело, сопляки!
Над трупами саперов густо вились мухи. Павел снял с пожарного щита лопату, глухо уронил:
– Вы идите, я буду могилу рыть. – И когда Вадим и Иван Широков уже пошли, бросил вдогонку: – Скажи бабушке, я у вас теперь буду жить, слышишь, Вадька?
– Господи, ну что мне с ним делать! – сказала Александра. – Свой дом, а он к чужим…
– Вы – чужие, – процедил сын.
Павел лишь на другой день выкопал могилу, но не мог заставить себя дотронуться до мертвых. Вот тогда-то Вадим и привел деда. Андрей Иванович расширил яму, одного за другим положил рядом бойцов и молча забросал землей. Небольшой песчаный холмик обшлепал лопатой и снова вставил ее в зажимы на пожарном щите.
– Безымянные, – сказал он, утирая рукавом обильно выступивший на лбу пот.
– Этот… гад у них документы забрал, – проговорил сумрачный Павел. На его ладонях вздулись белые волдыри.
– Дедушка, а ты его еще из волчьей ямы вытащил, – напомнил Вадим.
– У него ж, грёб твою шлёп, на лбу не было написано, что он шпион, – сказал дед.
Мальчишки приволокли от трансформаторной будки треугольный обломок железобетонной плиты.
– Я зубилом выбью тут, что они пали двадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года от злодейской руки врага народа Шмелева, – глухо уронил Павел.
– Зато наши перед самым приходом немцев Чибисова кокнули, – сказал Вадим. – На пару со Шмелевым работал!
– Знаешь что, Вадька? – сумрачно посмотрел на него Павел. – Оружие нам нужно где-то добывать, гранаты, бомбы!
– Это у своих неудобно было красть, а у фашистов сам бог велел! – повеселел Вадим…
«Вот она какая штука, война-то… – сидя на шпалах, думал Андрей Иванович. – Сын пойдет на отца, брат на брата… Семен Супронович и не смотрит в сторону полицая Леньки, а давеча Пашка поставил своему братцу Игорьку здоровенный фингал под глазом и снова пришел спать на сеновал к Вадьке… И я хорош, какого паразита в свое время выволок из волчьей ямы! Знать бы, кто он такой, прошел бы мимо, и подыхай там, как смердящий пес!..»
И еще думал Андрей Иванович, что все самое худое только начинается: люди с опаской оглядываются, друг дружке не доверяют, сидят по домам. Откуда-то появился уголовник Матвей Лисицын, выполз из лесу дезертир Костя Добрынин, не чище их и Афанасий Копченый. Хорош будет на полоненной Руси порядок, если хулиганье да ворье становятся верными псами германцев. А они все наглее и наглее ведут себя в поселке… За что, спрашивается, выдрали плетьми у поселкового Совета Ивана Ивановича Добрынина? И сынок его Костя – бесстыжие глаза – стоял рядом и зубы скалил. Если уж дезертировал из Красной Армии, какая у него совесть? Нет у этих подонков ни чести, ни совести.