Патент АВ
— …Конечно, я решил немедленно уехать… Посылаю ему в конверте сорок восемь тысяч и снова письменно подтверждаю, что остальные вышлю ему уже из дому. И вот, представьте себе, Огастес, этот нищий провинциальный докторишка (поверьте мне, он не утопает в роскоши!) позволяет себе жест! Человек, у которого нет и гроша за душой, позволяет себе швырнуть мне мои деньги в лицо! Он возвращает мне через свою служанку конверт с деньгами! Он, видите ли, не собирается получать с меня денег! Ну что ж, почтеннейший, не хотите — не надо! Аврелий Падреле никому не позволит разыгрывать с собой ложноклассические трагедии! И знаете, Огастес, эти деньги пришлись мне более чем кстати. Ведь я решил сохранить инкогнито до послезавтрашнего вечера. А других денег у меня не было. И занимать тоже не у кого было, раз я всерьез хотел сохранить инкогнито…
На Огастеса Карба было жалко смотреть. Он сидел, словно оглушенный громом, и не мог выжать из себя ни слова. Он понимал, что Падреле может воспринять его молчание как осуждение всей этой истории, но ничего не мог с собой поделать. Господин Карб так болезненно переживал вовсе не поступок Падреле, а поведение неизвестного доктора. Он презирал и смертельно, люто ненавидел этого идиота доктора, который с самого начала продешевил (такое чудо — и за какие-то несчастные сто тысяч!), а потом и вовсе отказался от денег, которые в умелых руках, в руках Огастеса Карба, могли бы положить основание новой финансовой династии. Так бездарно использовать из ряда вон выходящую возможность!
Но еще более ошеломляющее впечатление произвел хвастливый рассказ Аврелия Падреле на Беренику. Она уже успела разобраться в характере своего жениха и понимала, что он говорит сущую правду. У него не хватило бы фантазии, да и не к чему ему было сочинять эту историю, всю подлость которой он себе вряд ли мог представить. Значит, Стифен вернул, а Падреле преспокойно принял обратно деньги! И не только принял их обратно, но и скрыл от нее отказ Попфа. Впрочем, не низость Аврелия Падреле так волновала в данную минуту Беренику. Рушилось единственное слабенькое утешение, которым она старалась после бегства из дому успокоить свою совесть, — мысль, что у Стифена хоть деньги остались, что он на долгие месяцы избавлен от материальной нужды. Значит, Стив остался в Бакбуке в полном одиночестве и без средств, брошенный любимой женщиной, оскорбленный и ограбленный человеком, которого он избавил от тягчайшего из несчастий.
Люди, обладающие хорошим здоровьем, могут его по-настоящему оценить только тогда, когда они его хоть временно теряют. Нет человека, который, просыпаясь по утрам, думал бы с восхищением: «Ах, как хорошо, что у меня две ноги и обе в отличном состоянии, две исправно работающие руки, что у меня в порядке глаза, уши!»
Только сейчас, после трех дней пребывания в Городе Больших Жаб в обществе Аврелия Падреле, она почувствовала все величие и чистоту бескорыстного научного подвига полунищего провинциального врача Стифена Попфа, только сейчас она его полюбила так, как он заслуживал. Если то, что она передумала и перечувствовала за эти три дня, нуждалось в каком-то окончательном, решающем штрихе, то этот штрих внесла услышанная ею только что история.
Береника сидела выпрямившись, чуть побледневшая, но очень спокойная, и смотрела на Падреле с тем любопытством, с которым посетители зоопарка смотрят на резвящуюся за решеткой очень сильную, очень опасную и очень некрасивую человекообразную обезьяну.
Нельзя сказать, чтобы это ее состояние не было замечено Аврелием. Обладая тем особым чутьем, которым часто обладают неумные, но хитрые люди, он почувствовал, что все идет не так, как он предполагал. Он не понимал и не мог понять, что происходит в душе Береники, — для этого у него не хватало ни ума, ни душевной тонкости, — но он чувствовал, что происходит что-то неладное.
Падреле растерялся, засуетился, достал из бумажника ответную записку доктора Попфа, зачем-то дал ее прочесть Карбу. Потом из тех же непонятных для него самого побуждений протянул ее Беренике. Береника внимательно прочла записку и молча положила ее на скатерть.
— Ничего, — нерешительно промолвил Падреле, — ничего, потребуются денежки — и амбиция пойдет по боку… Напишет… Адрес ему известен… Как ваше мнение, Огастес?
Огастес уже успел прийти в себя. Он сказал:
— Конечно, господин Аврелий… Я целиком с вами согласен.
Падреле взглянул на Беренику. Она сидела, как сидят в театре на надоевшем спектакле.
— Хотя, впрочем, — сказал Падреле, — зачем мучить беднягу? Напомните мне, Огастес, послезавтра, и мы переведем ему сто тысяч, не дожидаясь его письма. В конце концов, он не виноват в том, что горд не по средствам… Как вы полагаете, Огастес?
— Конечно, господин Аврелий, я с вами целиком согласен, — сказал Огастес Карб.
На этом закончился первый сюрприз Аврелия Падреле. Он встал вслед за своей дамой из-за стола и пошел к выходу. Огастес последовал за ними в некотором отдалении. В кармане у него лежала забытая его патроном записка доктора Попфа.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, в которой рассказывается о втором сюрпризе Аврелия Падреле и первом сюрпризе его брата Примо
Огастеса Карба разыскивали по всему городу. Его требовал к себе глава фирмы. Надо ж было так случиться, что за последние шесть недель Примо Падреле вспомнил о существовании секретаря своего брата именно тогда, когда того не было на месте!
— Здравствуйте, друг мой! — ласково промолвил Примо Падреле, когда Огастес, набравшись духу, решился наконец войти в кабинет.
В спокойном состоянии господин Примо был холоден и сух. Ласковые нотки появлялись в его голосе только тогда, когда он был чем-то раздражен. Это знали все, кто соприкасался с ним. Знал, конечно, и Огастес Карб.
— Здравствуйте, сударь, — неуверенно промолвил Огастес. Он боялся старшего Падреле так же сильно, как презирал младшего.
— Я хотел узнать, получили ли хоть вы письмо от господина Аврелия? Меня он изволил совсем забыть.
— Нет, сударь, не получал, — ответил Огастес. — Но смею думать, что с ним все обстоит благополучно.
— Очень рад вашему оптимизму, друг мой; в вашем возрасте он так понятен. Господин Аврелий уехал уже больше месяца тому назад.
— С вашего позволения, сударь, вчера пошла седьмая неделя.
— Седьмая неделя — и ни одного письма! Преглупая манера — уезжать, не сказав, куда и на сколько!
Господин Падреле-старший сердито шагал по кабинету. В меру упитанный шатен, лысый со лба, в очках в золотой оправе, над которыми нависали сросшиеся на переносице брови, густые, как усы, он был и лицом и одеждой больше похож на провинциального адвоката средней руки, чем на одного из богатейших людей и вершителей судеб Аржантейи.
Из тяжелой рамы, тускло блестевшей на стене кабинета, с суровым сочувствием смотрел на своего правнука овеянный славой гениального комбинаторства и чудовищных преступлений Урия Падреле, сын основателя и второй патриарх могучего рода Падреле.
С не меньшим сочувствием смотрел на возбужденного главу фирмы и Огастес Карб. Он жалел господина Примо. Есть сорт людей, лишенных даже в малейшей степени чувства сострадания и жалости к тем, кто находится ниже их на общественной лестнице, но искренне приходящих в состояние умиления, когда им выпадает высокая честь быть свидетелями душевных скорбей людей более богатых и знатных, нежели они сами.
Вид Падреле-старшего, взволнованно шагавшего взад и вперед по кабинету, до такой степени растрогал Карба, а желание услужить великому финансисту стало настолько непреодолимым, что он сделал несколько шагов вперед, откашлялся и сказал:
— С вашего позволения, сударь, я имею вам кое-что рассказать!..
— Если это касается господина Аврелия, — остановился глава фирмы, — то пожалуйста. По другим вопросам я, к сожалению, лишен сейчас возможности уделить вам время.
— Это касается господина Аврелия, — сказал Огастес Карб.
— Я вас слушаю, друг мой, — промолвил Примо Падреле и с холодным интересом глянул на Огастеса. С фарфорово-белых щек последнего румянец исчез так быстро, словно его стерли ваткой.