Патент АВ
— И все? — спросил председатель верховного суда, стараясь скрыть свое крайнее раздражение и разочарование.
— Пока все, — ответил ему заместитель председателя Центрального забастовочного комитета. — Мы не смеем и не имеем права диктовать свои требования суду. Но, во избежание всяких случайностей, забастовка будет продолжаться вплоть до того, как полностью реабилитированные Попф и Анейро вернутся к своим семьям.
— Поставьте себя, ваше высокопревосходительство, хотя бы на одну минутку, на место рабочих, — пояснил он с непередаваемо простодушной улыбкой, — и вы согласитесь, что иного решения у забастовочного комитета быть не может.
Утром шестнадцатого апреля Корнелий Эдуф специальным поездом прибыл в Бакбук.
А Магараф и вдова Гарго вместе с уполномоченным верховной прокуратуры еще накануне отправились на легковой машине в город Ломм. В мандате, выданном на имя Томазо Магарафа, Центральный забастовочный комитет предлагал всем бензиновым колонкам на пути следования из Города Больших Жаб с город Ломм безотказно и в самом срочном порядке заправлять горючим его машину.
Они мчались на предельной скорости. Нечего было опасаться столкновений. Их машина была единственной на всем тысячекилометровом протяжении автострады. Ни одна им не встретилась, ни одной им не пришлось обогнать. Великая автомобильная артерия, связывавшая восток и запад Аржантейи, была парализована, так же как и все остальные пути сообщения, как все предприятия, шахты, учреждения, учебные заведения.
Магараф сидел, прислонившись к правому приспущенному окошку, и перед его глазами, как и прошлой осенью, когда он ехал в Бакбук, а попал в Пелеп, проносились вереницы кирпичных и железобетонных зданий, фабричных труб, упиравшихся вершинами в низкие облака, доменных печей, кауперов, мартеновских цехов, железнодорожных станций кузнечных и механических цехов. Но теперь все это было мертво, не работало, не дышало. Не видно было крохотных человеческих фигурок на колошниках доменных печей и на промозглых, черных заводских дворах, не клубился дым над фабричными трубами, не полыхали языки пламени над мартеновскими, литейными и коксохимическими цехами, не гремели кузнечные и механические цеха. Это выводило из себя хозяев, но они были бессильны: решала воля рабочих.
Теперь Магарафа уже не оскорбляло, а наполняло гордостью сознание, что и он такой же пролетарий, как миллионы людей в замасленных спецовках. Он был одним из многих тысяч аржантейцев, которые впервые в дни забастовки почувствовали, что они члены единого, могучего и непобедимого класса, которому принадлежит будущее.
Вечером шестнадцатого апреля машина, произведя немалый переполох в захолустном Ломме, остановилась у дома, в котором проживал местный прокурор. Несмотря на поздний час и крайнюю усталость приезжих, столичная машина минут через двадцать тронулась в дальнейший путь. Теперь в ней прибавились два пассажира: ломмский прокурор и местный присяжный стенограф. Сзади ровно гудел мотор автомобиля начальника полиции.
Вскоре обе машины затормозили перед железными воротами Усовершенствованного курортного приюта. Не пришлось долго стучаться. Все тот же сторож с неприветливой физиономией открыл ворота и проводил прибывших к дому директора. Одного полицейского начальник полиции оставил у ворот.
Шел девятый час, и на обширной территории приюта царила тишина.
Господин Вандерхунт с лицом, выражавшим беспредельное удивление, вышел навстречу неожиданным гостям. Он узнал госпожу Гарго, вежливо поклонился и осведомился, как она поживает. Госпожа Гарго ему ничего не ответила. Она только кинула на него взгляд, полный скорби и негодования, не произведший, впрочем, на директора приюта никакого впечатления.
На Магарафа он посмотрел, как на совершенно незнакомого человека.
— Чем я могу быть полезен? — спросил господин Вандерхунт.
— Я имею предписание срочно проверить состояние вашего приюта, — ответил уполномоченный верховной прокуратуры и предъявил предписание.
— Весьма удивлен, но ничего не имею против, — пожал плечами господин Вандерхунт. — Вы, вероятно, устали. Я хотел бы предложить вам умыться, поужинать, отдохнуть с дороги. — И он нажал на кнопку.
— Спасибо, не беспокойтесь, — сказал уполномоченный верховной прокуратуры, нам ничего не нужно. Я хотел бы немедленно приступить к осмотру.
— Как вам угодно, — согласился господин Вандерхунт и отослал назад служителя, явившегося по звонку. — С чего мы начнем? Я предложил бы со спален, чтобы потом не тревожить детей. Сейчас они, кажется, еще не успели уснуть.
И они двинулись по аккуратной аллее, обрамленной низенькими свежевыкрашенными скамейками, к знакомому Магарафу дому, где помещались спальни воспитанников. У входа их встретила няня в туго накрахмаленном халате. Она с удивлением, но беспрекословно встретила поздних гостей, выдала им халаты, и они проследовали в спальни. На чистых кроватках спали, накрытые отличными, дорогими одеяльцами, ребятишки в возрасте от трех до пяти лет.
Господин Вандерхунт смотрел на приведенных им людей с грустной укоризной, то и дело предостерегающе прикладывая палец к губам.
— Ради бога, не потревожьте наших крошек! Вы видите, они уже уснули.
Действительно, разрумянившиеся, сытые ребятишки спали здоровым детским сном.
Безграничное удивление и разочарование, выразившееся на лице Магарафа, надо полагать, доставило господину Вандерхунту злорадное удовлетворение, но внешне это на нем не отразилось.
На цыпочках, стараясь не шуметь, обошли все дортуары и всюду нашли одну и ту же глубоко мирную и умилительную картину.
Служитель растворил перед ними круглое сумрачное здание, похожее на манеж. Там, где еще недавно темнела бесконечная створчатая стальная лента конвейера, их глазам при свете электрической лампочки, маячившей где-то высоко, под куполом, представились доски, кирпичи, бочки с цементом, десятка полтора запасных садовых скамеек, ведра, поломанный пылесос.
На пруду под ровным и мягким светом полной луны приезжие увидели несколько больших шлюпок, оборудованных для катания малышей. Квакали лягушки. Задумчиво шумели камыши. На бетонной пристани, там, где Магараф ожидал обнаружить желобы со стальными сигарами, стоял хорошенький кружевной павильон. В отдалении высилось недостроенное, пахнущее свежими стружками строение: купальня для сотрудников приюта. Макет крейсера исчез.
— Вам известен этот господин? — обратился уполномоченный верховной прокуратуры к Вандерхунту, указав на Магарафа.
— Если меня не обманывает память, это господин Томазо Магараф? — учтиво ответил господин Вандерхунт с легким поклоном. — Я внимательно следил за его удивительным судебным процессом и видел, по крайней мере, сотню его портретов в газетах и журналах. Я не ошибся? Это действительно господин Магараф? Очень рад познакомиться, господин Магараф!
— А лично сталкиваться с ним вам не приходилось?
— Не имел чести.
— Позвольте! — вспылил Магараф. — Еще пятого марта…
— Господин Магараф, прошу вас! — остановил его уполномоченный верховной прокуратуры и снова обратился к невозмутимому директору приюта: — А с этой дамой?
— С госпожой Гарго? С госпожой Гарго я имел честь познакомиться при весьма печальных обстоятельствах. На меня выпала прискорбная обязанность проводить ее на могилу ее очаровательного сына.
— Не сможете ли вы и нас проводить на эту могилу? — осведомился уполномоченный верховной прокуратуры и испытующе глянул на Вандерхунта.
Он рассчитывал увидеть на его лице хоть тень беспокойства. Но господин директор пребывал в состоянии полнейшей безмятежности.
— Пожалуйста, — сказал он, и они через несколько минут вышли на лужайку, посреди которой высился обсаженный кустами могильный холмик.
— С разрешения госпожи Гарго, прошу вас распорядиться принести два заступа, — сказал уполномоченный верховной прокуратуры.
Нет нужды описывать тяжелую картину того, как разрывали могилу, как заступ глухо стукнулся о полусгнившие доски. Достаточно только отметить, что, вопреки ожиданиям Магарафа и уполномоченного верховной прокуратуры, они действительно обнаружили в могиле гробик, а внутри его истлевшее тело ребенка лет пяти. Вдова Гарго не вынесла бы этого ужасного зрелища. Магараф вовремя отвел ее в сторону. Это избавило бедную женщину от тяжелого нервного напряжения, а господина Альфреда Вандерхунта — от тюрьмы.