Развод
Лао Ли забыл о деревне и находился целиком во власти Пекина. Но когда он пришел на службу, настроение изменилось. Невозможно представить себе клопов или помойные ведра в ресторане «Пекин», или огромную уборную в центре парка Сунь Ятсена. Таким же нелепым казалось финансовое управление в этом прекрасном городе. Лао Ли ненавидел управление, это мерзкое чудовище, которое сделало его живым трупом, лишило сил. Это Пекин виноват в том, что жизнь Лао Ли превратилась в страшные серые будни. Да, он труп. Он боится тронуть Сяо Чжао. И еще он должен устраивать дурацкие приемы!… Несчастный!…
Один за другим приходили сослуживцы. О Чжан Дагэ снова заговорили. Дом его перестал казаться логовом коммунистов и не вызывал больше леденящего душу страха. Все, как один, получили приглашение Чжан Дагэ и принялись обсуждать, каким бы подарком его удивить, как будто в последние месяцы Чжан Дагэ только и мечтал о том, чтобы его удивили. Действовать в одиночку опасно: покупать надо непременно сообща и что-нибудь бесполезное. Дарить полезную вещь несолидно и невежливо; лучше всего купить расшитую шкатулку или цветную коробочку, пахнущую миндалем, но без миндаля – это просто идеально. Начали гадать, вернется ли Чжан Дагэ на прежнюю должность. Мнения разошлись. Одни говорили, что у Чжан Дагэ везде связи и ему не обязательно возвращаться. Другие утверждали, что он вернется, иначе зачем бы он стал звать в гости бывших сослуживцев? Правда, это можно было объяснить тем, что главный гость – Сяо Чжао, а не пригласить остальных просто неудобно. Третьи распространяли панические слухи: если он вернется, кто-то лишится места. Но постепенно страхи прошли. Каждый думал: почему уволят непременно меня? И потом совсем не обязательно ему возвращаться сюда, ведь можно пойти в полицейское управление, у Чжан Дагэ обширные связи. И все успокоились.
Их голоса напомнили Лао Ли журчание воды в сточной канаве, и ему стало тошно.
Подошел господин Сунь:
– Лао Ли, какой подарок ты собираешься преподнести Чжан Дагэ? Я ничего не могу придумать, в сущности!
– Никакого! – ответил Лао Ли.
Господин Сунь только хмыкнул, как будто перезабыл все слова официального языка, и отошел. Лао Ли повеселел.
5
С возвращением сына Чжан Дагэ будто заново родился. Жизнь все же необыкновенно хороша, и человек всемогущ, он может приглашать гостей. Пригласить, непременно пригласить гостей! Больше других заслуживает благодарности Сяо Чжао, и, хотя он не может отдать ему Сючжэнь, он считает Сяо Чжао самым лучшим человеком на свете – ведь он выручил Тяньчжэня. Но одного Сяо Чжао приглашать неловко. Правда, за все это время никто из сослуживцев его ни разу не навестил, но стоит ли помнить обиды? Надо поддерживать хорошие отношения с людьми, да и винить их трудно. Объявись у них в доме коммунист, Чжан Дагэ поступил бы так же. Как бы там ни было, а сын вернулся, и не надо ни с кем враждовать! Сын – это все. Китай ждала бы гибель, если бы по меньшей мере сорок миллионов соотечественников не имели сыновей.
Чжан Дагэ сильно сдал: поседел, побледнел, ссутулился. Но, если не считать внешности, с возвращением сына стал прежним Чжан Дагэ. Стареют в конце концов все, не это страшно – страшно лишиться в старости сына. Ему вдруг захотелось отрастить бороду, на его серо-желтом лице проступил слабый румянец, а ходил он даже быстрее, чем прежде. Отыскал свой парадный халат, лаковый фуцзяньский [58] веер и пошел в лавку заказать овощей.
Нужно еще найти Вторую сестру, пусть поможет по дому. Он как-то ее обидел, но это не важно: если получше ее угостить, отношения наладятся. День такой ясный, облака такие голубые, продавцы такие приветливые! Поистине Пекин – сокровище. Чжан Дагэ заказал овощи, купил цветов, выбрал несколько медовых персиков для сына. Дочь сейчас тоже дома, надо и ее побаловать, она лакомка. И он купил еще свежих стеблей лотоса, грецких орехов. Пока сын был в тюрьме, Чжан Дагэ почти не вспоминал про дочь, а сейчас подумал, что к детям надо относиться одинаково. Было жарко, и парадный халат Чжан Дагэ стал мокрым от пота. Чжан Дагэ давно не выходил на улицу, и ноги у него с непривычки дрожали, зато в сердце вернулась жизнь. Он походил на большую кедровую колонну Древнего дворца, немного облезлую, но еще крепкую. Нужно пригласить парикмахера, пусть пострижет и его и сына, а дочери сделает прическу. Не важно, что большие расходы. Будут силы – будут и деньги. Для кого зарабатывать, если не для сына? Седина не огорчала Чжан Дагэ, почти все крупные чиновники – белобородые старцы. Тяньчжэнь женится, пойдут внуки, так почему бы дедушке не быть седовласым и добродушным старцем?
Пришла Вторая сестра. Милости просим.
– Дагэ, ой, как у вас тут здорово!
– Ну, что ты! – Раз он не умер от всех неприятностей, считал Чжан Дагэ, у него все должно быть особенным. – А как дела у мужа?
– В прошлый раз, когда я приходила, вы не… как раз… не смогли меня принять. – Женщина прощупывала почву. – Из полиции его выпустили, а практики нет, и дело вовсе не в том, что ему запретили – просто больные не идут, не идут – и все. Вы советовали ему заняться каким-нибудь другим делом, но он ничего не может, ни корзину поднять, ни коромысла носить [59], ни торговать, хоть с голоду умирай. Он хотел к вам прийти, но стесняется. Прошу вас, помогите ему, не дайте нам умереть с голоду. Вы знаете, он рыдает от горя. – На глаза Второй сестры навернулись слезы.
– Не горюй, сестра, что-нибудь придумаем! Пока человек жив, дело для него найдется. А как твой малыш? Из-за неприятностей с Тяньчжэнем я тебя и не поздравил!
– Ему уже третий месяц, только молока у меня мало!
Чжан Дагэ заметил, как сильно она похудела: откуда быть молоку, если самой нечего есть? А без молока не выкормишь сына. Надо найти ее мужу какую-нибудь работу: не помочь ему – значит не помочь ребенку.
– Хорошо, сестра, я что-нибудь сделаю, а сейчас иди на кухню. – На этом разговор был окончен.
Сколько дел накопилось за эти несколько месяцев! Во время весенних свадеб он никого не поздравил, совсем забросил свои обязанности свата. Он виноват перед людьми и должен покаяться. Но это потом, а сейчас необходимо прибрать двор, спасти гранатовые деревья, расставить свежие цветы, выбросить увядшие. Тогда двор не узнаешь. Вот только лотосов нет: сажать уже поздно, а купить в горшочках слишком дорого; ладно, может, следующее лето будет еще лучше, тогда он посадит штук пять лотосов, которыми не стыдно было бы украсить даже трон Будды.
Добрую половину двора закрывала тень от западных строений. Благоухали туберозы, на их аромат слетелись шмели и, сидя на лепестках, слегка подрагивали крылышками; временами ветер доносил пение цикад. Небо казалось необыкновенно высоким. Листва в лучах вечернего солнца была золотисто-зеленой. Во дворе поставили круглый стол, покрытый белоснежной скатертью. На квадратном столике были приготовлены сигареты, спички, бутылки с фруктовой водой; под столом лежало несколько огромных арбузов – таких блестящих, будто их только что покрыли лаком. Раскрасневшись, Сючжэнь размахивала зеленой мухобойкой, но мухам не грозила опасность, чего нельзя было сказать о чашках. Потом, вдруг задумавшись, она принималась за семечки и снова начинала гоняться за мухами. На носу из-под пудры выступили капельки пота. Она схватила зеркальце и, разглядывая ямочки то на правой щеке, то на левой, улыбалась.
Чжан Дагэ то и дело бегал на кухню, отдавая распоряжения, он так замучил повара, что у того все валилось из рук. Хотя овощи свежи и хороши, все равно нельзя положиться на повара. Он сам купил выдержанного рисового вина «Зелень листьев бамбука» – дешево и сердито, сам проследил, как наливали вино в чайник; везде нужен глаз да глаз, такова жизнь, за каждой мелочью надо следить. Чем меньше денег потратишь, тем больше останется сыну. Заварил чай «Лазурная весна» и вынес на холод, получился ароматный, освежающий напиток: и вкусно и дешево. А то каждая бутылка фруктовой воды стоит два мао, а на два мао можно купить целый лян [60] чаю «Лазурная весна» [61], которого хватит на пять-шесть чайников! Кроме того, Чжан Дагэ не любил, когда хлопали пробки.
58
[58] Фуцзянь – приморская провинция на юге Китая. Славится лаковыми изделиями
59
[59] На коромыслах в Китае переносят тяжести.
60
[60] Лян – мера веса, около 30 г.
61
[61] Сорт чая с особым ароматом, выращиваемый в провинции Цзянсу.