Шум
В последние дни я не посылал сигналов бедствия — батареи почти разрядились.
Серебряное солнце по-прежнему высоко и движется к западу. Что будет дальше? Снова красное солнце? Или тьма? Безусловно, этот уголок космоса уникален, орбита планеты должна напоминать докоперниковы эпициклы.
Похоже, чувствительность моего мозга повышается, он постепенно настраивается на волну этого мира. Если моя теория верна, природная жизненная сила воздействует на мой разум посредством музыки. На Земле для обозначения этой энергии использовали бы слово «телепатия». В последнее время я тренировался, сосредотачиваясь и открывая сознание новым ощущениям. Опытные моряки никогда не смотрят прямо на яркий свет, он может ослепить. Я использую тот же прием — никогда не смотрю прямо на призрачных существ. Я позволяю им появиться и оформиться, тогда они становятся очень похожи на людей. Порой мне кажется, что я различаю черты лиц женщин: они очень красивы и похожи на сильфид. Мужчины — ни одного я не разглядел, но телосложение, манера держаться не оставляют сомнений в их принадлежности к сильному полу.
Музыка всегда служит частью представления, как шелест листьев — неотъемлемая часть леса. Настроение этих созданий меняется с каждым новым солнцем. Соответственно меняется музыка. Красное солнце ввергает их в глубокую печаль, голубое — в веселье. Под серебряной звездой они учтивы, мечтательны и задумчивы.
Серебряный день подходит к концу. Я сижу у озера, окруженный филигранными деревьями, и наблюдаю за скользящими мотыльками барок. Кто эти создания? В чем смысл их существования? Может ли жизнь, подобная этой, быть разумной в нашем понимании? Сомневаюсь. Опыт нашего мира здесь совершенно не применим. Разве человеческие особенности не присущи исключительно человеку, и разве интеллект не является свойством только человеческого мозга?.. Вблизи проплыла величественная барка с горящими фонарями на такелаже, и все гипотезы вылетали у меня из головы. Я никогда не узнаю правду, и, вероятнее всего, эти создания подозревают о моем существовании не более, чем я поначалу подозревал об их.
Время идет; я вернулся к спасательной шлюпке. Призрачная молодая женщина скользила мимо. Я остановился, ее взгляд встретился с моим, она кивнула и скользнула дальше…
Скорее по привычке — батареи наверняка сели — я послал очередной СОС.
Батареи я вправду сели.
Серебряная звезда похожа на рождественскую елочную игрушку, круглую и блестящую. Она садится в лес. Небо темнеет, наступает ночь.
Я смотрел на восток, прижавшись спиной к шершавому борту шлюпки, и ждал.
Ничего.
Темнота, безвременье. Где-то проходят секунды, минуты, часы — я стою неподвижный, как каменное изваяние, и всматриваюсь в ночь, охваченный лихорадочным жаром, словно огнепоклонник в ожидании чуда.
В темноте музыка почти смолкла. Последний одинокий стон, затихающие аккорды…
Восток вспыхнул зеленым. В небо поднимается великолепный зеленый шар — средоточие изумрудных оттенков, густых и глубоких, как море.
Всплеск звуков — громкая ритмичная музыка, стремительная, вибрирующая.
Зеленый свет заливает планету, и я готовлюсь к встрече нового дня.
Я вновь среди этих эфемерных созданий. Бреду мимо беседок, останавливаюсь у шатров, разглядываю одежду и украшения: блестящие медальоны, ожерелья и серьги из витого металла, кубки из легких переливчатых сплавов, сверкающие разноцветными бликами — смесь цветов, ароматов, ярких отблесков, мимолетных ощущений. Есть тут цепочки из зеленого стекла, драгоценные заколки в виде бабочек, зеркальные шары, кажется, вобравшие в себя небеса, облака и звезды.
Со всех сторон меня окружают призраки: женщины кокетливо улыбаются мне, мужчины — по-прежнему смутно различимы. Но я сведу себя с ума подозрением, что все это — плод моего больного воображения, его попытка объяснить незнакомые ощущения… И это непереносимо, ибо нет создания более прекрасного, чем та, что я встретил. У меня сжалось сердце, я кинулся вперед, чтобы поймать ее взгляд, увидеть ее глаза, которые, возможно, не были глазами…
Сегодня я заключил ее в объятия, ожидая поймать пустоту… и с удивлением почувствовал плоть. Тогда я стал целовать ее: щеку, подбородок, рот… Никогда, ни у кого на свете я не видел такого удивленного лица; бог знает, что подумала она о моем поступке.
Она пошла своей дорогой, но музыка зазвучала громче и торжественнее: голоса корнет-а-пистонов с затихающими низкими басами.
Рядом прошел мужчина. Что-то в его походке и фигуре показалось мне странно знакомым. Я шагнул вперед, пытаясь рассмотреть его.
Он отпрянул, словно карусельная лошадка. Одет он был в развевающиеся шелковые ленты с помпонами из блестящей ткани. Я встал на его пути. Он отступил, отвел взгляд, и я увидел его лицо.
Это было мое лицо!
У него были мое лицо, моя походка. Он был мною!..
Похоже, зеленый день кончается.
Зеленое солнце двигается по небосклону, и музыка ширится, становясь все торжественнее. Теперь она не стихает ни на секунду, в ней слышится напряженное ожидание…
Врывается далекий судорожный стон, подобный скрежету заевшей коробки передач, нарастает, грохочет…
…И обрывается.
Зеленое солнце исчезает, оставляя на небе след, похожий на петушиный хвост. Звучит медленная величественная музыка.
Запад гаснет, восток разгорается. Музыка переносится к востоку, к полосам розового, желтого, оранжевого, бледно-лилового. Перистые облака вспыхивают отблесками пламени. Небо охватывает золотое сияние.
Музыка набирает силу. Восходит новое солнце — великолепный золотой шар.
Музыка превращается в победный гимн света, возрождения, воплощения…
Что это?! Вновь музыку заглушил неприятный скрежет.
Диск солнца медленно пересек силуэт космического корабля. Корабль завис над моим лугом, из брюха выдвинулись посадочные опоры, напоминающие султан из перьев.
Корабль сел.
Я уловил глухое бормотание голосов — человеческих голосов.
Музыка оборвалась; мраморная резьба, расписные шатры, чудесные блистающие города пропали.
Гэлиспел потер подбородок.
— И что вы об этом думаете? — обеспокоенно спросил капитан Хесс.
Гэлиспел долго смотрел в окно.
— Что случилось потом, когда вы его обнаружили? Вы видели какие-нибудь необычные явления?
— Никаких, — капитан Хесс отрицательно покачал большой круглой головой.
— Несомненно, скопление битком набито звездами, крупными планетами и сгоревшими солнцами. Возможно, они сыграли шутку с его мозгом. Парень был не слишком-то рад нас увидеть, это точно. Он уставился на корабль так, словно мы вторглись в его частные владения. «Мы поймали ваш СОС, — крикнул я ему. — Залезайте на борт и приготовьтесь как следует закусить!» Он очень медленно приблизился к кораблю, будто у него ноги не в порядке.
Ну, в конце концов он все-таки взобрался на борт. Мы погрузили его шлюпку и стартовали.
В пути он ни с кем не общался — замкнулся в себе и только расхаживал взад-вперед.
У него была привычка сжимать ладонями виски. Однажды я спросил, не болен ли он и не нужен ли ему врач. Он ответил, что нет, с ним все в порядке. Вот, пожалуй, и все, что я знаю об этом человеке.
Мы обогнули Солнце и приближались к Земле. Сам я не видел, как это случилось, потому что был в рубке, но мне все рассказали.
Когда Земля показалась на экранах, Эванс забеспокоился, стал вскакивать, без конца мотать головой. А когда мы были в тысяче миль от поверхности, он внезапно затрясся и закричал: «Шум! Какой чудовищный шум!»
— с этими словами он кинулся на корму, залез в свою шлюпку, отстрелялся от корабля и, как рассказывают, исчез в направлении, откуда мы летели.
Это все, что я могу доложить, сэр. Ужасно, конечно, что Эванс решил отдать концы и все наши труды пошли насмарку, но так уж получилось.
— Он улетел обратно по вашему курсу?