Дуэт
— Я хотела бы оставить там весь музыкальный театр вместе со Станиславским и Немировичем-Данченко, а если еще останется место, то и свою квартиру тоже. — Хотела добавить: «…со всеми ее обитателями, включая маму с папой», — но не сказала, смутилась — слишком уж это было кощунственно для хорошей девочки. От неожиданно вывалившего наружу страшного откровения Анна покраснела, задохнулась, поняв весь ужас своего открытия, и слезы брызнули у нее из глаз, как у клоуна в цирке. Это были слезы боли и слезы свободы одновременно. Но Анна боялась свободы, она вскочила и выбежала вон, долго в туалетной комнате умывалась холодной водой, успокаивалась и снова плакала, потом, ни с кем не попрощавшись, выскользнула на улицу и долго бесцельно брела по холодным, бесснежным улицам, и под ногами у нее вертелась колючая поземка. Анна плакала, прикорнув на краешке скамейки на бульваре, и думала: «Вот идут люди, они увидят красивую плачущую девушку и решат, что у нее кто-то умер». Ей было страшно себя жалко, хотя пожалеть стоило других людей, которых она, оказывается, хотела затолкать на полки волшебного продмага. Анна старалась не подпускать близко открывшуюся ей истину и еще долго злилась, что легкомысленно согласилась принять участие в этом дурацком эксперименте, и совсем перестала ходить на свидания с психологом.
И Фрейда она теперь тоже недолюбливала.
Август 1991 года застиг ее на оперном фестивале в Неаполе. Родительские связи хотя и с перебоями, как все в это время в стране, но все же срабатывали, и начинающий уже осыпаться и ломать шестеренки привычный механизм протекций и взаимоодолжений выталкивал ее, как новорожденного китенка, на поверхность мутных театральных вод глотнуть живительного воздуха заграницы.
Летели вокалисты из Москвы в Рим вместе с новыми русскими дельцами, тупыми грубыми животными, похожими на уркаганов, которых за условно-хорошее поведение на субботу-воскресенье отпустили из колонии проветриться в соседнюю деревню. Они развлекались тем, что плевали на попадание в попу стюардессы, когда та шла по проходу. Сначала девушка испуганно шарахалась от доморощенных Вильгельмов Теллей, чем страшно их веселила, но стоило ей возмутиться и пригрозить жалобой капитану, как один из стриженных бобриком мужланов бесцеремонно придержал ее за талию и, поведя перед ее носом стодолларовой бумажкой, заставил девушку через силу улыбнуться. Тогда на эту сумму можно было безбедно прожить месяца три, и оплеванная стюардесса быстренько «заглохла, как фанера над Парижем». Анна съежилась и старалась весь оставшийся полет не смотреть в сторону своих соседей, чтобы не нарваться на хамство.
Вечный город потряс ее, как и всех, кто приезжал в Рим впервые. Он напомнил ей незаросший пуп земли, сквозь силовые узлы которого наружу вырываются пласты иных времен. Хотя ей сразу чиркнуло по глазам, что манекены в витринах многочисленных дорогих бутиков были не только наряжены по последней молодежной моде, но их лица и прически дизайнеры тоже скопировали с неприветливых панков, металлистов и рокеров. Издали манекены были похожи на застывшую подростковую банду, застигнутую врасплох фотографом в момент хулиганского разгрома витрины. Они холодно следили за прохожими модными пластиковыми злыми лицами. Тучи мотоциклистов с глянцевыми черными шлемами вместо голов носились по вечному городу с грохотом и лязгом, полные скрытой агрессии и мрачного задора. И от этого на улицах было неуютно.
До Неаполя ехали ночь в поезде. Днища верхних полок в дорогом спальном вагоне, где случайно разместили Анну, были разрисованы под живописные развалины. Поэтому, лежа внизу, она могла все время созерцать величественные останки дворцов римских императоров. Итальянцы страшно гордятся своей историей и не упускают ни малейшей возможности напомнить человечеству о своем былом величии.
За еду в ресторанах расплачивалась принимающая сторона, поэтому все конкурсанты ходили обожравшимися, лениво щурились на городские достопримечательности и дурно пели на слишком сытый желудок. Единственная беда была с официантами, которые упорно не понимали ни слова по-английски, а оперный итальянский Анны не включал в себя всякой ерунды типа: «Хочу бифштекс». В первый же вечер во время долгой битвы с обслуживающим персоналом за жареные креветки Анна, исчерпав свой интернациональный словарный запас, даже нарисовала для наглядности большую креветку на салфетке. Любезный официант долго с изумлением рассматривал это произведение гастрономической фантазии и наконец растерянно воскликнул: «Кэт?» Что он там думал? Может, эти сумасшедшие русские действительно хотят, чтобы он принес им запеченную кошку?
В другой раз после долгих объяснений про баранину, когда Аркаша Ланин, их лучший тенор, очень артистично блеял и скрючивал пальцы рожками у головы, официант наконец счастливо закивал и через десять минут приволок им тазик с индейкой, лапки которой были кокетливо сложены крест-накрест.
Сухой август завис в обжигающе горячем воздухе. Но не успели они поблаженствовать и пары дней, как на них обрушились страшные вести с Родины про какой-то переворот. По телевидению показывали ошеломляющие кадры с танками, вертящими дулами в поисках добычи, и людей с перекошенными, обезумевшими лицами, несущихся неизвестно куда. Здесь, на чужбине, казалось, что мир рухнул, произошла вселенская катастрофа, и многие из делегации быстро решили воспользоваться случаем и драпануть со своей идиотской Родины. Стремительный, но быстротечный путч позволял им столь же быстро получить статус политических беженцев.
Глядя на эту страшную хронику, Анна впервые отчетливо поняла, что прежняя жизнь, какая бы она ни была, кончена. Причем прикончена она уже три года назад, с тех пор как уехал Герман, и все это время Анна просто таскала на своих натруженных плечах давно одеревеневшего покойника и никак не могла сбросить этот зловонный груз.
«Вот так уехать прошвырнуться на десять дней за границу и остаться на чужбине навсегда. Навсегда. И больше никогда не пройтись по улице Горького, не увидеть Кремля! При чем тут Кремль? Надо же звонить родителям!» Анне до боли захотелось в Москву. В вестибюле на них волной набежали телевизионщики и стали рвать на интервью, и Анна, всегда уверенная в себе, вдруг неожиданно пролепетала в подставленный микрофон: «Я люблю свою Родину. Москва… Москва… Москва это порт семи морей». За спиной кто-то тихо прыснул. Анна покраснела до корней волос и юркнула к выходу. Откуда, из каких недр подсознания выскочила эта заученная дрянь про «порт семи морей»? Анна готова была кусать себе локти от досады.