Дуэт
Ей было хорошо, но как-то не эмоционально, а физиологически. Странно. С Германом близость всегда была светопреставлением, а с Клаудио — всего лишь сладостным десертом. Ну ладно. Будем считать, что для здоровья тоже полезно. Было просто приятно гладить глянцевую кожу, обнимать ловкое, сильное, молодое тело. К тому же он все время пел, словно это не она, а Клаудио был оперным певцом, и ежеминутно порывался целовать пальчики у нее на ногах, трогательно постанывал по любому мало-мальски подходящему поводу, трепеща и переливаясь вокруг нее, подобно ртути. Анна еще долго потом в холодной и сумрачной зимней Москве с удовольствием рассматривала их фотографии в обнимку на скалистых берегах острова.
В Неаполе Джузеппе устраивал прощальный ужин для всех российских конкурсантов. Он тихо подошел к Анне и доверительно, уже как соучастнице (ну и трепло же этот Клоди!), шепнул:
— Пожалуйста, допиши несколько русских имен в мой список.
— В список? — не поняла Анна.
— Да, я должен сдавать в фестивальный комитет финансовый отчет, заверенный подписями хозяина ресторана — ну, тут все в порядке: он мой приятель — и ответственного лица от вашей группы, подтверждающими, что ужинали не семь, а, допустим, десять человек.
— Я должна дописать три имени? Но ведь это — жульничество?
Джузи обиженно вскинул брови:
— Не понимаю, какое жульничество? Деньги на фестиваль выделяет фонд. У них смета в два раза больше реальной. Почему бы и мне с другом не заработать пару лир? Ведь эти деньги все равно пропадут и для государства, и для музыкантов. Они прямиком пойдут в карман устроителей. Так что все честно.
— Вор у вора рубашку украл, — сказала сама себе по-русски Анна и, взяв листок, старательно вывела: «На ужине присутствовали: восьмым номером Петр Чайковский, девятым — Федор Глинка и десятым — Модест Мусоргский. Ответственная со стороны советской делегации — Анна Богомолова. Ужин удался на славу».
«Если Клаудио собирается вести бизнес так же, как его приятели, я скоро окажусь за решеткой», — усмехнулась Анна, отдавая листочек Джузи. И все-таки она твердо решила рискнуть. Да и сами итальянцы понравились ей больше всех остальных виденных ею европейцев. В них была та же импульсивность, безалаберность и сердечность русских, но словно передвинутая на шкале настроения на несколько делений вверх. Там, где несчастный русский под ударами судьбы, терзая себя, опускался в бездны дрянного расположения духа, вплоть до отчаяния, черной меланхолии и известной всему миру русской тоски, несчастный итальянец останавливался на отметке: «Все паршиво, ну, ничего, обойдется», и затащить его глубже можно было, только привязав к подводной лодке. И то неизвестно, кто кого.
Вместо шмотья и сувениров Анна везла из Италии образцы товаров на продажу: порошковые супы, сигареты, пиво и шоколад. Дело началось и покатилось как-то слишком легко и резво.
Родители были в шоке. Но не по поводу ее переквалификации в управдомы. Пока она прохлаждалась за границей, флиртовала с итальянцами и строила радужные коммерческие планы, ее дедушка, старый профессор Глеб Максимилианович, умер, не перенеся волнений государственного переворота. Он стал одной из безвестных жертв путча. С ним умерла гармония. А может, сработал «принцип домино» — падение одной костяшки потянуло за собой все остальные.
Потому что сразу после поминок ее тихий, безответный папа собрал свои вещички и ушел в параллельные матримониальные миры, к любовнице десятилетней выдержки. Фактически из его же оркестра. На волне борьбы с привилегиями мамин элитный совминовский детсад закрыли и хотели передать детдомовцам. Всех временно рассчитали. Расчет производился скорый, но точный, и уже через месяц в прежнем уютном особнячке образовался коммерческий банк. Жизнь, как бешеная собака, сорвалась с поводка и помчалась по улице, исходя пеной и бросаясь на всех без разбору. Искусанная бешеной жизнью, Анна Павловна, мама Анны, еще не старая, статная, со строгим лицом прокурора районного масштаба, совминовская аккомпаниаторша, залегла на обочине жизни с сердечным приступом горечи. Навсегда. Так и валялась она покусанной и беззащитной, ветеринар сам загнулся — в партком теперь жаловаться не побежишь. Особенно оскорбительным было, что разлучницей оказалась не молодая вертихвостка, а ее ровесница — пятидесятилетняя кубышка с маленькими поросячьими глазками и бородавкой на щеке. История, однако, умалчивала, что эта кубышка была под завязку набита радостью жизни, заразительным смехом, сладкими пампушками и тем потрясающим женским обаянием, которое исходит от легкого, доброго нрава.
Воля. Свобода. Всем сразу стало все до лампочки. И Анне в том числе. Исчезновения из дома папы она почти не заметила, так как продолжала мирно видеться с ним на репетициях в театре почти каждый день. Маму ей было жалко, но как-то абстрактно. Страшновато было признаться себе самой, но она, оказывается, не любила своих родителей. Слушалась, уважала, но не сочувствовала, не сострадала им. Она по-прежнему жила с мамой, старалась скрасить ее одиночество, но наотрез отказывалась погрузиться в ее муку. Анна просто перевернула эту страницу своей жизни. В молодости такие вещи даются гораздо проще.
Посмотрела на себя в зеркало, взяла большие портняжные черные ножницы и, с расширенными от наслаждения зрачками, поднесла их к самому лицу, щелкнула пару раз и решительно вгрызлась острыми лезвиями в пепельный жгут косы. Вошла к матери и, как окровавленный скальп врага, бросила ей обезглавленного, змеящегося русо-пепельного удава на колени. Все, больше она не позволит пожирать этому чудовищу свою жизнь. К прошлому возврата нет.
Словно в сказке, где вся сила волшебницы заключалась в ее волосах, в пепельной косе Анны странным образом хранился весь опыт прежних поколений, вся их мораль, чаяния и надежды. Коса была как толстый плетеный поводок, накрепко связывавший ее с установками рода. Избавившись от него, Анна вышла из-под влияния семьи, окончательно отбросив все ее нормы.
Началось оформление совместного предприятия с дешевым опереточным названием «Сильвия» — так звали обманутую жену Клоди. Все изменники сентиментальны.