Мурка, Маруся Климова
– Матвей! – раздался звонкий голос. – Это же бандиты, да? Они же убить тебя хотят!
И прежде чем Матвей успел не то что ответить, но хотя бы сообразить, откуда она здесь взялась, Маруся выскочила у него из-за спины, из-за его машины, подбежала к коренастому и, схватив его за рукав, дернула так сильно, что тот чуть не упал от неожиданности.
Бандит отреагировал на это так, как реагирует не умеющее осмыслять свое состояние животное, когда стремится выместить на случайном человеке злость, которую оно бессильно выместить на человеке неслучайном. Он проревел что-то невнятное, сплошь состоящее из матерных окончаний, и, одной рукой отшвырнув от себя Марусю, другой, пока она еще не успела упасть, ударил ее. Сразу после этого оба бандита бросились бежать. Видимо, все-таки не до такой степени они не умели осмыслять свои поступки, чтобы не догадаться, что Матвей вряд ли сделает вид, будто ничего не произошло.
Но он не способен был в этот момент делать вообще никакого вида. Холод в голове и ярость во всем теле, именно это охватило его сейчас. Это было редкое, опасное его состояние; последний раз такое происходило с ним в тот день, когда по его вине погиб Сухроб Мирзоев.
Матвей бросился к Марусе и, одной рукой быстро проведя по ее голове, по плечам, другой выхватил из-за пазухи пистолет и дважды выстрелил под ноги убегающим. Пули ударились об асфальт, взвизгнули в тишине пустынного двора; бандиты запетляли; Матвей выстрелил еще раз. Один из них метнулся в подъезд, а другой закружился на месте, как собака, к хвосту которой привязали жестяную банку.
– Погоди, Марусенька, – почувствовав во время короткого прикосновения, что с ней не случилось ничего страшного, торопливо выдохнул Матвей и побежал к бандиту.
Теперь он видел уже не широкоскулое лицо с узко поставленными глазками и даже не очертания коренастой фигуры, а только ослепительное, как ненависть, пятно, которое хотел погасить любой ценой.
От первого же его удара это пятно словно размазалось по асфальту. Это был один из самых жестоких ударов – направленный почти на убийство. Только холодная голова в последний момент позволила Матвею выбрать это «почти»...
– Скажи спасибо... – процедил он.
И замолчал. Он не знал, кому и чему должен говорить спасибо лежащий без сознания человек. Наверное, только тому, что каждая минута без Маруси казалась Матвею бессмысленной.
– Еще раз тебя увижу, убью, – все-таки сказал он.
И, спрятав пистолет за пазуху, не глядя больше на глупое распластанное пятно, побежал обратно к машине, рядом с которой оставил Марусю.
Он вернулся так быстро, что она не успела даже встать – так и сидела на асфальте, прижав руку к щеке. Матвей присел перед нею на корточки и снова провел ладонями по ее плечам. Только на этот раз он сделал это не торопливо, а совсем медленно, словно вслушиваясь в ее плечи, руки, губы... Губы у нее все еще пахли чаем из розовых лепестков, и Матвей почувствовал, что Марусино сердце бьется как будто бы не в груди даже, а прямо в губах, в той самой точке, которой он касается поцелуем.
Она обхватила его шею, еще пока они целовались, и обняла крепче, когда поцелуй закончился. Ее пальцы вздрагивали у него на затылке, как рыбки в ручье. Матвей взял Марусю на руки, встал и, прижимая ее к себе, пошел к машине. Он не понимал, куда идет и зачем, только чувствовал, что Марусино сердце бьется теперь не в одних лишь губах, но во всем ее теле, потому что теперь он прикасается не к губам только, но ко всему ее телу, которое чувствует так, словно это и не она даже, а сам он, весь он.
Ему понадобилось все его самообладание, чтобы посадить ее на переднее сиденье, а самому сесть за руль. Невозможно было выдержать, чтобы она вдруг стала отдельно от него, не вплотную к нему, не одно с ним. Но это надо было выдержать – надо было уехать подальше от этого двора, от всего, что здесь произошло, от какой-то чужой, ненужной, мешающей жизни.
Матвей не случайно знал, к какому отделению милиции относится Цветной бульвар. Вокруг этой улицы раскинулась с детства знакомая местность, с детства же чрезвычайно привлекательная своим стойким блатным духом. На Цветном бульваре были самые красивые проститутки; у Трубной площади, рядом с рестораном, который раньше назывался «Узбекистан», а теперь как-то иначе, но суть от этого не изменилась, – крутились самые загадочные, самые уголовные на вид мужчины, а когда Матвей первый раз услышал песню Высоцкого про черный пистолет на Большом Каретном – этот переулок тоже был совсем рядом, – то она показалась ему знакомой, как колыбельная.
Из-за всего этого ему почти не приходилось думать, куда он едет по Цветному бульвару. За старыми домами, за тем местом, где прежде был Центральный рынок, до сих пор сохранился тихий сквер с облезлыми лавочками; в общей лихорадке бурного обновления до него ни у кого еще просто не дошли руки. Матвей остановил машину у низенькой оградки этого сквера и, прежде чем выйти из нее, снова обнял Марусю, и они снова стали целоваться, наклонясь друг к другу над переключателем передач.
– Посидим на лавочке? – спросил он; ее глаза были так близко, что горевшие в них свечки, казалось, согревали его щеки. – Или можно куда-нибудь поехать.
Он не знал, зачем им сидеть на лавочке, и хотел сказать, что поехать можно к нему, но все-таки не сказал. Вдруг испугался, что она снова убежит от него и он снова не поймет почему.
Вся она была непростая, как-то очень тонко и трепетно сложенная, хотя была открыта ему совсем, до донышка. Как это может соединяться в одном человеке, Матвей не понимал, но он чувствовал, что это все же именно так.
– Посидим, – ответила она прямо ему в губы.
Они сели на лавочку под кленом, по стволу которого, замерзая, тек мутноватый весенний сок. Стояла обычная мартовская погода – слякость, холод на подступах к морозу, – но Матвей не замечал ни слякоти, ни холода. Он сообразил только, что лавочка мокрая, и посадил Марусю к себе на колени. Она положила голову ему на плечо и замерла. Сердце у нее билось быстро, как у птицы, и тревога во всем ее теле, он чувствовал, была такая же, как если бы он обнимал птицу.
Напротив его глаз оказалась ее щека – тоненький изгиб скулы, нежная линия виска. Присмотревшись, Матвей заметил, что скула посинела. Он осторожно отстранил от себя Марусю и всмотрелся в ее щеку. Ярость снова накатила на него, но уже только остатком, самым краем. Трудно было чувствовать ярость, глядя в Марусины глаза.
– Мне совсем не больно, – торопливо заверила она.
– Ну зачем ты к нему полезла? – укоризненно сказал Матвей. – А убил бы он тебя, что бы...
Он хотел сказать: «Что бы я тогда делал?» – но ему стало стыдно, что он, получается, думает не о ней, а о себе.
– Мне показалось, он тебя хочет убить, – шмыгнула носом Маруся. – Он же правда бандит, да?
– Думаешь, все бандиты хотят меня убить?
– И про пистолет ты говорил... Что он тебе теперь нужен.
– Зачем мне, скажи, пистолет?
– Но он же у тебя есть...
– Ну и что?
– Значит, он же тебе нужен?
– Вообще не нужен.
Матвей понимал, что говорит какую-то ерунду, которая первой приходит в голову, настолько понимал, насколько вообще мог что-нибудь сейчас понимать. Но ему надо было, чтобы Маруся успокоилась, и он чувствовал, что эта ерунда успокаивает ее больше, чем успокоила бы любая логика. А может, ее успокаивало что-то другое – у него сердце замирало, когда он чувствовал, как она касается его куртки то плечом, то щекой. Он расстегнул куртку и обнял ее. Теперь можно было застегнуть куртку снова, Маруся вполне уместилась бы у него за пазухой.
– Я всегда знала, что у меня счастья быть не может, – вдруг сказала она.
Матвей даже вздрогнул от неожиданности слов, которые она выговорила чуть слышно, уткнувшись носом ему под подбородок. И сразу понял, что слова эти – часть, и даже не часть, а основа той тревоги, которую он все время чувствовал в ней.
– Почему? – Губы у него свело необъяснимым страхом. – Почему у тебя счастья быть не может?