Мурка, Маруся Климова
– Правда, – кивнул Марко. – Я знаю от моего отца, а он от моего дедушки, своего отца.
– Но это же было так давно! И не с твоим дедушкой, а совсем с другим человеком. Почему же вы это знаете?
Впрочем, еще договаривая эти слова, Маруся уже поняла почему. Достаточно было вспомнить толпу родных на похоронах Паоло Маливерни.
– Потому что это именно те вещи, которых в жизни немного и которые – важно, – улыбнулся Марко. – Все большие, давние семьи хотя бы немного попадают в... – Он старательно подбирал точные слова. – В поток судьбы, так это называется? Наша семья живет очень давно. Ты же видела нашу виллу, ее построил архитектор Палладио в шестнадцатом веке для семьи Маливерни. Она уже тогда жила очень давно. И поток нашей судьбы очень сильный, я это чувствую. Я чувствую, что моя жизнь складывается из очень многих жизней, которые были до меня и создавали мою жизнь. Это непонятно тебе?
– Мне это понятно, – тихо сказала Маруся. – Теперь понятно.
– Люди встречались, любили друг друга, рожали детей, расставались, умирали, любили друг друга после смерти... Это слишком серьезно, это не может быть случайно. Ты понимаешь?
– Да.
– Потому я и хочу это знать. Я должен это знать. – Он помолчал, прищурился, словно вглядываясь сквозь очки не в лицо античной девушки флорентийского фонтана, а в тот темный, давний, вечный поток, из которого вышел сам, в котором, не исчезая, исчезли жизни множества людей, связанных с ним кровными нитями. И, помолчав, сказал: – Ася Ермолова уехала от того человека, которого она любила, потому что он совершил глубоко подлый поступок. Трагически подлый. И после этого он уже не мог жить так, как будто он его не совершал. Его душа навсегда переменилась – в ней навсегда поселилось несчастье. И Ася не могла это несчастье избыть. Так она говорила про Константина Ермолова моему деду Джакомо Маливерни. А дед очень ее любил и слушал все, что она ему говорила, и все запомнил точно. Он познакомился с ней в Берлине. Она уехала из России к своему отцу, который был профессором философии и эмигрировал сразу после революции. В Берлине она пела в ресторане, потому что больше ничего не умела. У нее был несильный, не профессиональный голос, но когда она пела простые песни, то переворачивалась душа.
– Но что же такое он сделал? Константин Ермолов, – спросила Маруся. – Какой это был поступок?
– Это было как-то связано с организацией, которой у большевиков руководил Дзержинский.
– Он был чекист? – удивилась Маруся. – Но я... Я случайно слышала, что он работал на железной дороге. В этом, вроде министерства... В Наркомате путей сообщения!
Теперь она изо всех сил припоминала все, что пыталась ей рассказать Анна Александровна в тот год, который она провела в доме Ермоловых, и что она по детской своей дурости тогда старалась пропускать мимо ушей.
– Он не был чекист, в этом все дело. Ася говорила, Константин Ермолов не был создан для того, чтобы совершать подлости. И когда он совершил подлость, его душа кончилась. Он участвовал в какой-то секретной операции чекистов в Белоруссии. Они искали сокровища князей Радзивиллов. Ты никогда не слышала про них? Это очень известная в Европе семья, польские магнаты. У них был родовой замок в Несвиже, возле Минска. Даже в Лувре есть какие-то произведения искусства, которые удалось оттуда вывезти, когда Несвиж захватили большевики. Насколько я понял, для того чтобы получить эти сокровища Радзивиллов, чекисты использовали любовь.
– Как? – не поняла Маруся. – При чем здесь любовь? Чья любовь?
– Константина Ермолова полюбила какая-то девушка. Кажется, очень молодая и наивная. Эти подробности я уже не совсем знаю, – сказал Марко. – Думаю, Ася тоже их не совсем знала. Ей только было известно, что эту девушку звали Христина, а больше ничего. Вероятно, она была как-нибудь связана с Радзивиллами. Константин Ермолов узнал от нее все, что хотели знать чекисты, а потом они ее арестовали.
– Но... как же это? – прошептала Маруся. – Этого не может быть!
Она вспомнила искры в лихих глазах – даже на давней черно-белой фотографии они были те самые, Матвеевы! – и сердце у нее сжалось.
– Может, все было не совсем так, – словно оправдываясь, сказал Марко. – Ведь это в самом деле было очень давно, и я знаю только очень приблизительно. Мы можем поехать, Маруся? Скоро будет темно.
Ехать от Флоренции до виллы Медичи пришлось меньше получаса; правда, Марко сказал, что автобусом выйдет немного дольше.
– Институт работает до четырех часов дня, – объяснил он. – Ты можешь в это время оставаться у себя в комнате, можешь ездить во Флоренцию и гулять там. А после четырех все сотрудники уходят, и никто не будет тебе мешать. У тебя будет ключ, и ты сама можешь открывать двери в любое время, когда приедешь.
К тому времени, когда они добрались сюда из Флоренции, рабочий день был уже окончен. Они шли по прямой аллее, обсаженной старыми деревьями. Листья на них еще только начинали распускаться, и Маруся их не узнала, а Марко сказал, что это липы. Окна виллы были темны.
– К сожалению, внутри не тепло, – предупредил Марко. – Мне показалось, ты не боишься одиночества, – помолчав, добавил он.
– Не боюсь, – улыбнулась Маруся. – Даже наоборот.
Чтобы подняться по скрипучей деревянной лестнице в отведенную ей комнату под крышей, пришлось пройти через просторное, с высоким потолком помещение. Под потолком гроздьями висели летучие мыши. Хоть Маруся и сказала Марко, что не боится одиночества, на мышей она все-таки посмотрела с опаской. К тому же, пока они шли через анфиладу комнат на втором этаже, она отчетливо слышала, как под перекрытиями посвистывает ветер, где-то в глубине дома хлопают двери... Потом ей показалось, кто-то ходит по дальним комнатам и лестницам, спускается вниз, в черную дыру незакрытого подвала...
– А... здесь сейчас правда никого нет? – осторожно поинтересовалась она. – Может, кто-нибудь остался? Ну, вечером поработать...
– Это просто иллюзии, – улыбнулся Марко. – Это не призраки ходят, а просто наши иллюзии. То есть то, что нам кажется, – уточнил он.
Марусе все же стало не по себе. Она была не сильна в истории, но все-таки знала, что в семействе Медичи были ужасные отравители. И, может, это вовсе не иллюзии, а все-таки призраки отравленных ими людей бродят по их фамильной вилле?
Входя в очередную комнату, Марко включал в ней свет, но уже через несколько минут Маруся слышала щелчок и, оборачиваясь, видела, что свет в той комнате, которую они прошли, погас. Конечно, в этом не было ничего странного, свет просто отключался автоматически, по таймеру, но это не добавляло ей мужества. После третьего такого щелчка и хлопанья дверей в глубине дома она уже жалела о том, что сюда приехала. Но говорить об этом Марко ей все же не хотелось. Зачем-то ведь он предложил ей приехать сюда?
В небольшой комнате под крышей в самом деле стоял страшный холод. Марко сразу включил обогреватель, но Марусе показалось, этот холод идет изнутри мраморных стен, а потому не исчезнет, даже если посреди комнаты развести костер.
– Я оставлю тебе телефон и деньги, – сказал Марко. И в ответ на ее протестующий жест добавил: – Мы просили твою маму, чтобы она пригласила тебя приехать. Это правильно, чтобы мы оплатили расходы. Номер твоего телефона я ей сообщу. Если ты не против.
Маруся была не против. Вернее, она с трудом понимала, о чем он говорит. Какой телефон, о чем сообщать?.. Ей казалось, она находится в таком замкнутом, таком самодостаточном мире, из которого невозможно сообщить ничего и никому. Наверное, это и было то самое свойство виллы Медичи, о котором предупреждал Марко. Но Маруся не думала, что оно проявится для нее так быстро!
Когда Марко уехал, она заметила, что он оставил не только деньги, но и продукты в двух пакетах. Есть ей совсем не хотелось. Она не понимала, чего ей хочется, и решила, что, наверное, спать.
Но как только она легла в холодную, словно тоже из мрамора вытесанную постель, все вдруг переменилось у нее внутри. Переменилось резко, мгновенно, как будто она шла себе, плыла в каком-то тумане, и неожиданно вышла из его плотного слоя, и увидела то, что казалось ей из-за этого тумана несуществующим...