Навсегда
Она протянула руку.
— Привет. Я Стефани Мерлин.
— Я знаю. — Он осторожно положил сигарету в переполненную пепельницу — доказательство того, что уже давно держал этот столик. У него оказалось неожиданно твердое рукопожатие. — Я видел вас по телевизору, — застенчиво добавил он.
Она улыбнулась, чтобы снять напряжение.
— Надеюсь, вам не пришлось ждать слишком долго, мистер Пепперберг?
— Алан. Зовите меня Алан.
— Хорошо, Алан. А я — Стефани.
Она положила сумку на стул напротив него, уселась, поставив локти на столешницу, покрытую десятилетним слоем имен, дат, инициалов, сердечек, а также многократно повторяемым словом из трех букв, врезанным в израненную поверхность.
Как только она села, он тоже опустился на стул, взял из пепельницы недокуренную сигарету и нервно затянулся.
— Не возражаете? — спросил он, отворачиваясь в сторону, чтобы выдохнуть дым.
Она покачала головой.
— Нет, пожалуйста.
Алан благодарно улыбнулся. Он сделал еще одну затяжку и стал играть стаканом, в котором позвякивали кубики льда.
— Я рад, что вы согласились на эту встречу, — начал он, глядя в стакан. — Тем более что я позвонил, можно сказать, из ниоткуда. — Он поднял глаза и невесело усмехнулся. — Я боялся, вы подумаете, что это какой-то сумасшедший звонит. Но оперные фаны вообще странные люди. Во всяком случае, они отличаются от других людей.
Стефани не могла скрыть своего удивления.
— Вы фан оперной музыки?
Он обезоруживающе улыбнулся.
— Скорее коллекционер. Коллекционирую оперные записи. — Он поднял на нее глаза. — Некоторые коллекционируют живопись, кто-то — ложки, кто-то — этикетки.
Стефани ободряюще кивнула.
— У меня коллекция — ох! — около пятнадцати тысяч старых пластинок — сорокапятки, семьдесят восьмые, тридцать третьи… около четырех тысяч бобин… и примерно шесть тысяч кассет, а уж компактным дискам я и счет потерял.
Удивление Стефани росло.
— Где же вы живете? В музыкальной башне?
Он усмехнулся.
— В мансарде. Но она больше напоминает магазин звукозаписей, чем жилье. Ну да ладно. В прошлом месяце, — его голос понизился до шепота, — мне удалось заполучить оригинал записи Каллас, ее выступления в Мехико-Сити. Вы представляете! — Его глаза вспыхнули диким огнем. — Это была пиратская запись, ну, вы понимаете, у кого-то из сидящих в зале был магнитофон. Вообще-то, качество записи ужасное. — Он улыбнулся. — Но мне надо было ее заиметь в коллекции. Надо! — Он сжал кулак. — Отстегнул за нее десять штук.
Стефани была поражена.
— Десять тысяч? Вы имеете в виду долларов?
Он махнул рукой.
— Да это пустяки. За эту жемчужину в моей коллекции! За нее и сто тысяч не жалко отдать. Вы представляете, насколько редкиподобные записи?
— Ну, уж во всяком случае, одно ясно, — сухо заметила Стефани. — Вы не принадлежите к категории голодающих служителей искусства.
— Н-нет… — Было заметно, что ему неловко. — Мой…э…дед. Видите ли, он оставил мне небольшой трастовый фонд.
Внезапно у Стефани в памяти вспыхнула лампочка.
— «Пепперберг гаранти траст Пеппербергс»! — воскликнула она. — Так вы из тех Пеппербергов?
Алан поморщился.
— Виноват. — На лице появилась извиняющаяся улыбка. — Я белая ворона в своей семье. Не пошел в банковское дело.
Неудивительно, что он с легкостью мог отстегнуть десять тысяч за какую-то некачественную запись! Имя Пеппербергов стояло в ряду таких имен, как Анненберги, Рокфеллеры, Меллоны.
— Скажите мне вот что, Стефани, — попросил он, резко меняя тему разговора. — Вы слышали о Борисе Губерове?
— Конечно! — Стефани засмеялась. — Любой школьник о нем слышал.
— Он был — а для меня таким и остается — величайшим пианистом мира! — В подкрепление своих слов он потряс кулаком. — Величайшим!
Она позволила себе легкую улыбку.
— Даже в сравнении с Горовицем, Рубинштейном, Фельцманом?
Он насмешливо фыркнул и сделал рукой такое движение, будто отгонял мух.
— До того как он заболел артритом, он их всех мог переиграть! Думаю, что и сейчас может. Его называли пианистом пианистов. Вы понимаете, что это значит?
— Алан, — сказала Стефани. — Давайте перейдем к делу. Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы говорить об искусстве фортепьянной игры.
— Я знаю. Я просто пытаюсь показать вам, что мне можно верить. Я кое-что понимаю в классической музыке. Я не хочу, чтобы у вас сложилось неправильное представление обо мне.
Она выглядела озадаченной.
— Но почему у меня должно сложиться неправильное представление о вас?
— Потому что я собираюсь вам сообщить нечто настолько дикое и невероятное, что вы можете заподозрить, что у меня крыша поехала.
Она молча ждала продолжения.
— Вы можете без предвзятости отнестись к тому, что я вам сообщу? — спросил он мягко.
В его голосе было что-то такое, что заставило ее утвердительно кивнуть.
— Хорошо, Алан. Что бы вы мне ни рассказали, я оставляю все сомнения вам. Но это все, что я могу обещать.
Похоже, этот ответ его удовлетворил.
— Ладно.
Он допил то, что оставалось у него в стакане, затем оглянулся по сторонам, как бы желая удостовериться, что их не подслушивают, и наклонился к ней через стол.
— Вы знаете, над чем работал ваш дедушка? — спросил он вполголоса.
Стефани пожала плечами.
— Он собирался писать биографию Лили Шнайдер… — Она нахмурилась. — А что?
Он ответил вопросом на вопрос.
— Но вам знаком ее голос?
Стефани кивнула.
— Конечно.
— В таком случае, — Алан улыбнулся, — у меня есть кое-что послушать.
Со стоящего рядом стула он взял маленький магнитофон «Сони» с наушниками и положил его на стол.
— Вот. — Он пододвинул магнитофон поближе к ней. — Наденьте наушники.
Пока она надевала наушники, он достал две кассеты. Посмотрев надписи на них, он выбрал одну, вставил в магнитофон и нажал кнопку.
Зазвучало знакомое, кристально чистое сопрано, в сопровождении фортепиано. Это был сладкий и нежный — и в то же время сильный, мощный голос — его невозможно было спутать ни с каким другим. Стефани почувствовала, как по телу поползли мурашки. Она была так захвачена этим голосом, что не замечала ни плохого качества записи, ни шумов и хрипов, ни приглушенного разговора, проходившего фоном.
Только песня Шуберта звучала в ушах:
Was ist Silvia, saget an,Dass sie die weite Flur preist?Schon und zart seh'ich sie nah'n,Auf Himmels Gunst und Spur weist,Dass ihr alles Untertan… [3]Алан выключил магнитофон.
Стефани открыла глаза и сняла наушники.
— Чудесно! — прошептала она.
Он улыбнулся, но глаза оставались серьезными.
— Стефани, вы можете определить, когда была сделана эта запись?
Она покачала головой.
— Нет. Как я могу это определить?
— Ну что ж, я тоже не мог. Но у меня есть друг, он работает инженером по звуку на студии звукозаписи. И в качестве личного одолжения мне он использовал студийное оборудование, чтобы поработать с этой пленкой. Так вот, кассета, которую я сейчас поставлю, — та же самая, которую вы только что прослушали… та же самая!Единственная разница в том, что пение было приглушено, а фоновый разговор, наоборот, усилен.
— Хорошо, — она кивнула.
Он поменял кассету.
— Я хочу, чтобы вы внимательно прослушали именно разговор.
Она снова надела наушники, и Алан снова нажал кнопку «Пуск».
Сначала она слышала только громкие хрипы, шипение, шум. А потом вдруг — снова то же пение и тот же аккомпанемент, но, приглушенные, они доносились словно откуда-то издалека.
3