Боль
Сейчас старуха Полонская-Решке в компании с отставной смешливой монахиней Леокадией стегала на продажу ватные одеяла.
- Пропал черт, - сказал Васька. - Нет черта.
Афанасий Никанорович взял чемодан и пошел к дверям.
- Ладно, Анастасия! Но знай, если со мной что случится, ты виноватая будешь. Не простят тебе святые угодники такого коварства. Ой, Анастасия, я все наперед и насквозь вижу. - И он ушел пятясь, как будто уже видел за спиной Анастасии Ивановны черный сатанинский огонь.
А она, напротив, после его ухода была светлая, тихая и ласковая. Ваську называла "слад ты мой", кормила яблочным пирогом и расспрашивала, как же это они черта смастерили.
Однажды, спустя примерно месяц, придя из школы, Васька застал в кухне Афанасия Никаноровича в желтых перчатках и бежевом пушистом шарфе.
- Ключи-то у меня остались. Не отобрала, - сказал Афанасий Никанорович. - Сижу, тебя жду. Будем Настьке наказание делать.
- Я не буду, - сказал Васька. - Хорошая тетка.
- В том-то и дело, что хорошая, была бы плохая, я бы ее, заразу, отринул бы, у меня баб от Стрельны до Сингапура, а то-то и оно, что хорошая, замечательная даже - потому ее жаль. Ей без меня жизни нет. Будем ей делать внушение. Будем ей стенающего покойника показывать, чтобы она меня обратно пустила. Как думаешь - дрогнет? Не дрогнет - в море уйду. Засушила меня суша.
- Зачем вас пускать, у вас своя комната есть, - сказал Васька.
- Пускать в смысле любви.
- А без меня не можете этого стенающего покойника наладить?
- Как же без тебя? Ты же должен быть ноги. И еще одного надо ассистента, на язык крепкого и непугливого. - Афанасий Никанорович поднял крышку с кастрюли со щами, начерпал в тарелку, не разогревая, со дна погуще и принялся хлебать. - Когда я здесь утвержусь, мы с тобой по малярному делу зарабатывать будем по вечерам - надо и твоей мамке помочь. Думаешь, ей, сердечной, легко тебя, лоботряса, тянуть? - говорил он с набитым ртом. - Ты вон сколько ешь - по кастрюле щей в день. И каждый раз с говядиной.
Васька понимал, что говорит Афанасий Никанорович про малярный заработок для заманивания его в сомнительное дело, но он уже был согласен, потому что помощник требовался смелый и на язык крепкий - значит, дело рискованное.
- В ассистенты пригласи свою Нинку.
На "свою Нинку" Васька не обижался - все так говорили, словно Нинка была ему сестра, да и он сам ловил себя на словах "вон моя Нинка идет".
- Она же девочка, недоросток, - возразил он. - Клоп.
- Нинка в корень смотрит и любовь видит, хоть и недоросток и клоп. А ты велика фигура, да дура. И все, и все. Беги за Нинкой.
Когда Васька Нинку привел, Афанасий Никанорович спросил:
- Объяснил ей мою ситуацию?
- Она знает. Все в доме знают.
Афанасий Никанорович перчатки снял, и шарф снял, и пальто снял. Он любил тона светлые - и костюм на нем был светлый и джемпер белый с низким мысом, а туфли на нем были светлой замши с коричневым лаком и рубашка шелковая коричневая.
- Умереть, какой вы красивый, - сказала Нинка.
- Не в этом дело сейчас. - Афанасий Никанорович тяжело и грустно вздохнул. - Стенающий покойник делается так... Я стану ближе к окну занавески задернем. Ты, Васька, передо мной встанешь на расстоянии шага. Я тебе на плечи руки положу, на мои руки ты, Нинка, положишь подушку. Ты, Васька, голову наклонишь и руки вытянешь. На твои руки мы мои штиблеты наденем. Потом ты, Нинка, покроешь все это простыней. Только мою голову, запрокинутую, оставишь открытой и штиблеты. На грудь - свечку. Вот свечка. - Афанасий Никанорович достал свечку церковную, восковую, тоненькую, из буфета и розетку достал оттуда же. Приплавил свечку к розетке. - На грудь покойнику. Свечка мало света дает и тот телом загорожен, так что ноги окажутся неразличимыми. А мы будем тихо, но жутко стенать и покачиваться, как бы в воздухе воспарять. Давайте прорепетируем.
Комната Анастасии Ивановны была узкая, вдоль стен заставленная, так что "стенающий покойник" разместился только-только в проходе.
Нинка все сделала по плану. Свет выключила. За шкаф спряталась.
Отрепетировали они покачивание покойника, как бы парение в воздухе, и тихое жуткое стенание.
С улицы свет не проникал: на окнах висели тяжелые шерстяные гардины с вышитыми на них цветами лотоса, доставшиеся Анастасии Ивановне, как и вся обстановка, в наследство от архивариуса.
Анастасия Ивановна приходила домой в шесть.
В шесть они уже стояли в готовности. Но им пришлось стоять до семи. Как только они услышали побрякивание ключа в наружной двери, Нинка зажгла свечку и спряталась за шкаф.
Затянули они стенание и услышали, как шаги Анастасии Ивановны замедлились. Потом услышали, как приоткрылась в комнату дверь. Услышали, как Анастасия Ивановна охнула...
Нинка рассказывала - она, конечно, из-за шкафа высунулась, Анастасия Ивановна как увидела стенающего покойника, а зрелище это оказалось действительно жутким даже для пионерки Нинки, так и присела, и совсем упала бы, но за косяк уцепилась, и, собрав все свои силы, выпрямилась, и, только выпрямившись, но все же отступив на шаг, прошептала:
- Афонюшка, зачем ты меня мучаешь? Зачем ты для меня всякий страх придумываешь?
Афанасий Никанорович сбил Ваську в сторону, отчего чуть не получился пожар - свечка на простыню упала, дыру прожгла, и в один прыжок оказался рядом с Анастасией Ивановной, держа ее за руку.
- Я у тебя дома была, - сказала Анастасия Ивановна. - С твоей женой разговаривала. И дочь твою видела - красивая девушка... Жена мне сказала, что она тебя насовсем выгнала и чтобы я тебя забирала. Мол, надоели ей за двадцать лет твои художества.
- Так мне ж с ними петля, Настенька, - сказал Афанасий Никанорович. Постные они, как пахтанье. Скучные, как елей. Я от этой стоячей воды ходил с артелью - золото мыл. И в кочегары определился дальнего плавания.
Васька выбрался из простыни, чихая от запаха паленого полотна. Нинка включила свет. Афанасий Никанорович стоял в полосатых носках и пальцами шевелил.
- Идите-ка в кухню, чайку поставьте, - приказал он, а Анастасии Ивановне сказал: - Я, Настенька, торт купил "Полено" и конфеты "Пиковая дама". Смешно, правда, торт "Полено"? А мои этого не понимают. Им хоть "Камнем" торт назови, и бровью не поведут, так и съедят.