Шалтай–Болтай в Окленде. Пять романов
Удовлетворенная ответом, девушка пошла дальше. Через какое–то время она как будто снова забеспокоилась.
— Джозеф, — сказала она, — а почему ты поехал с ней, если ты ее не любил? Разве это хорошо?
— Нет, наверное. Но для нее это было обычное дело… я был не первый и не последний, — все–таки нужно было хоть как–то объяснить ей. — Она была… ну, вроде как доступна. Такое иногда случается — физический контакт, и все. Накапливается напряжение, и ты находишь способ его выпустить. В этом нет ничего личного.
— А до меня ты кого–нибудь когда–нибудь любил?
— Была одна женщина по имени Ирма Флеминг, вот ее я очень любил.
Он замолчал, вспоминая жену, которую не видел уже много лет. Они с Ирмой официально развелись — боже, когда это было? — в 1936 году. В тот год, когда Альф Лэндон баллотировался в президенты.
— Но, — продолжил он, — это было очень давно.
— А как давно? — спросила Мэри Энн.
— Мне не хотелось бы об этом говорить.
В этой истории было много подробностей, о которых он предпочел бы не распространяться.
— А если я спрошу, сколько тебе лет?
— Мне пятьдесят восемь, Мэри.
— А, — она кивнула, — я примерно так и думала.
Они дошли до автомойки на обочине шоссе. Увидев ее, Шиллинг вспомнил свой первый час, проведенный в Пасифик–Парке: Билла, чернокожего владельца автомойки, и его помощника, который пошел куда–то за колой. И ту школьницу с темными волосами.
— А ты в эту школу ходила?
— Конечно. Другой здесь нет.
— И давно ты ее закончила?
Он легко мог представить ее в образе школьницы; как она в свитере и юбке, с несколькими учебниками под мышкой, плелась, как та девушка, от школы к кафе «Фостерз Фриз» в три часа теплого летнего дня.
Свежие маленькие грудки, подумал он почти грустно. Как дрожжевые пирожки. Покрытое легким пушком тело растет и наливается… и от него пахнет весной.
— Два года назад, — сказала Мэри Энн. — Я не любила школу. Дети все тупые.
— Ты сама была ребенком.
— Только не тупым, — парировала она, и он готов был в это поверить.
Радом с закрытой автомойкой стояла придорожная лавка, где торговали керамикой. Там еще горело несколько огней; женщина в длинном халате заносила товар внутрь.
— Купи мне что–нибудь, — вдруг сказала Мэри Энн, — чашку или горшок для цветов; что–нибудь, чем я могла бы пользоваться.
Шиллинг подошел к женщине.
— Вы еще не закрылись? — спросил он.
— Нет, — не прерываясь, ответила женщина, — можете выбрать что пожелаете, но я, с вашего позволения, продолжу уборку.
Вместе с Мэри Энн они прошлись между тарелок и мисок, ваз и кашпо.
— Тебе что–нибудь понравилось? — спросил он. По большей части это была цветастая безвкусица на потребу автолюбителям.
— Выбери сам, — попросила Мэри Энн.
Он поискал и нашел простое глиняное блюдо, покрытое голубой в крапинку глазурью. Он заплатил и понес его Мэри Энн, которая стояла и ждала его в сторонке.
— Спасибо, — скромно сказала она, принимая блюдо, — красивое.
— По крайней мере, без рисунка.
С блюдом в руках Мэри Энн последовала дальше. Оставив позади магазины, они приближались к темному перелеску на краю города.
— Что это? — спросил Шиллинг.
— Парк. Здесь устраивают пикники.
Вход был перегорожен висящей цепью, но девушка перешагнула через нее и пошла к ближайшему столику.
— Ночью сюда вообще–то нельзя, но за этим никто не следит. Мы сюда все время ходили… когда в школе учились. Приезжали на машине, парковались у входа и шли дальше пешком.
Возле стола нашлись каменный мангал и урна, чуть дальше — питьевой фонтанчик. Вокруг площадки для пикников вразброс росли деревья и кусты — хаотичные тени в сумраке ночи.
Мэри Энн присела на скамейку и откинулась в ожидании, когда он догонит. Дорожка на площадку вела в гору, и, подойдя к ней, он с трудом переводил дыхание.
— Здесь приятно, — сказал он, усаживаясь на скамейку возле нее, — зато в другом парке есть утка.
— Ну да, — отозвалась она, — тот здоровый селезень. Он уже много лет там живет. Хотя я помню его еще утенком.
— Он тебе нравится?
— Конечно. Хотя как–то раз он пытался меня укусить. Но ведь тот парк — он для пенсионеров. — Она огляделась. — Летом мы часто сидели здесь, когда была жара; тут было здорово, мы пили пиво и слушали переносной «Зенит». Я забыла, чей он был. Однажды он выпал из машины и разбился.
Положив голубое блюдо на колени, она стала внимательно его изучать.
— Ночью даже не скажешь, какого оно цвета.
— Оно голубое, — сказал Шиллинг.
— Крашеное?
— Нет, это обожженная глазурь, — объяснил он, — ее наносят кисточкой, а потом все это дело ставят в печь на обжиг.
— Ты знаешь почти все на свете.
— Ну, я видел, как обжигают глиняную посуду, если ты это имеешь в виду.
— Ты, наверное, весь мир объездил?
Он засмеялся от этой мысли.
— Нет, я был только в Европе. Англия, Франция, около года в Германии. Даже не вся Европа.
— Ты говоришь по–немецки?
— Достаточно хорошо.
— По–французски?
— Не так хорошо.
— Я два года учила испанский в старших классах, — призналась Мэри Энн, — а теперь ни слова не могу вспомнить.
— Ты все вспомнишь, если тебе это когда–нибудь понадобится.
— Мне бы хотелось попутешествовать, — сказала она, — поехать в Южную Америку, в Европу, на Восток. Как ты думаешь, каково в Японии? У моей соседки есть брат, так он был в Японии после войны. Он прислан ей много пепельниц, и коробочки с секретом, и прелестные шелковые занавески, и серебряный нож для писем.
— Япония — это было бы здорово, — сказал Шиллинг.
— Тогда давай туда поедем.
— Хорошо, — согласился он, — сначала поедем туда.
Какое–то время Мэри Энн молчала.
— Ты понимаешь, — снова заговорила она, — что, если я уроню это блюдо, оно разобьется вдребезги?
— Весьма возможно.
— И что тогда?
— Тогда, — сказал Шиллинг, — я куплю тебе другое.
Мэри Энн резко вскочила со скамейки.
— Пойдем гулять. А если мы пойдем по шоссе, нас собьют насмерть?
— Может, и собьют.
— Все равно хочется, — сказала она.
Было без четверти двенадцать. Они шли два часа, по большей части молча, сосредоточившись на машинах, которые время от времени проносились мимо. Тогда они становились на поросшую травой обочину, а когда очередная машина удалялась — шли дальше.
Ближе к двум ночи перед ними вырос какой–то островок света. Когда они приблизились, россыпь огоньков превратилась в заправку «Шелл», закрытый фруктовый лоток и таверну. В окне горела неоновая вывеска «Золотое зарево»; в ночь просачивались голоса и смех.
Пройдя по площадке, Мэри Энн плюхнулась на ступеньки таверны.
— Не могу больше идти, — сказала она.
— Я тоже, — отозвался он, еле переставляя ноги.
Он зашел внутрь и вызвал такси. Через пятнадцать минут машина заехала на заправку и остановилась возле них. Таксист распахнул дверь и сказал:
— Запрыгивай, ребята.
По дороге в Пасифик–Парк Мэри Энн смотрела, как мимо проносится ночное шоссе.
— Я устала, — очень мягко сказала она.
— Неудивительно, — отозвался Шиллинг.
— Неправильные туфли надела. — Она снова поджала ноги. — А ты как себя чувствуешь?
— Прекрасно, — сказал он, и это была правда. — Скорей всего, завтра даже спину ломить не будет, — добавил он, и это была, скорее всего, неправда.
— Может, сходим еще как–нибудь прогуляться, — предложила Мэри Энн, — наденем подходящую обувь и все остальное. По дороге в горы есть замечательное местечко… там высоко и видно на много миль вокруг.
— Звучит восхитительно, — несмотря на усталость, идея ему действительно понравилась, — если хочешь, можем проехать часть пути на машине, оставить ее и пойти дальше пешком.
— Приехали, ребята, — добродушно сказал таксист, подруливая к дому Мэри Энн. — Вас подождать? — спросил он, открывая дверь.
— Да, подождать, — сказал ему Шиллинг.