Шалтай–Болтай в Окленде. Пять романов
Они поднялись по лестнице, он открыл дверь, и она проскользнула внутрь под его вытянутой рукой.
В парадной она остановилась, крепко держа свое голубое блюдо.
— Джозеф, — сказала она, — спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответил он и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. Улыбаясь, она подняла к нему лицо.
— Береги себя, — сказал он. Ничего больше он придумать не смог.
— Постараюсь, — обещала она, развернулась и побежала по лестнице.
Шиллинг вышел из парадной на крыльцо. Такси ждало его с включенными фарами. Он уже спустился по бетонным ступеням и забирался в такси, когда вспомнил про свою машину. Влажный темный «Додж» стоял всего в нескольких метрах от него; это совершенно вылетело у него из головы.
— Я пройдусь, — сказал он таксисту. — Сколько с меня?
Водитель хлопнул по ручке таксометра и оторвал бумажный чек.
— Девять долларов восемьдесят пять центов, — посмеиваясь, сказал он.
Шиллинг заплатил, на негнущихся ногах подошел к своей машине и сел за руль. Обивка сиденья была неприятно холодной. Он завелся, и мотор неровно забухтел. Он несколько минут подождал, пока мотор прогреется, а потом отжал ручной тормоз и выехал на тихую, безлюдную улицу.
Глава 17
На следующее утро, в воскресенье, она позвонила ему в десять часов.
— Ты уже проснулся? — спросила она.
— Да, — ответил Шиллинг, который уже побрился и теперь одевался, — я встал в девять.
— Что ты делаешь?
— Собирался пойти в город и позавтракать, — честно ответил он.
— А почему бы тебе не позавтракать у меня? Я что–нибудь приготовлю. — И чуть тише она прибавила: — Может, захватишь воскресную газету?
— Да, конечно. — Он боялся уточнять, будет ли соседка, и вместо этого спросил: — Привезти тебе еще чего–нибудь? Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, — в ее голосе слышались лень и довольство, — денек, похоже, будет славный.
Он еще и в окно не выглядывал.
— Скоро увидимся, — сказал он и, повесив трубку, стал искать свое пальто.
Когда он приехал, дверь ее квартиры была открыта настежь. Теплый аппетитный запах яичницы с беконом выплывал в коридор вместе со звуками Нью–Йоркского филармонического оркестра. Мэри Энн встретила его в гостиной; на ней были коричневые брюки и белая блузка с закатанными до локтей рукавами. Ее лицо блестело от пара; она поздоровалась и поспешила обратно на кухню.
— Ты на машине?
— Да, — ответил он, выкладывая на диван воскресный выпуск «Кроникл» и снимая пальто. Потом он подошел и закрыл дверь в коридор. Соседки видно не было.
— Пухлой — моей соседки — нету, — объяснила Мэри Энн, заметив его взгляд. — Она в церкви. А потом она обедает с подружками, а потом идет на спектакль. Раньше вечера не вернется.
— Ты от нее, похоже, не в восторге, — сказал он, прикуривая сигарету. Он решил отказаться от сигар.
— Она зануда. Может, зайдешь на кухню? Ты мог бы накрыть на стол.
Покончив с завтраком, они заслушались последними аккордами Нью–Йоркского филармонического. В квартире все еще витал аромат бекона и теплого кофе. На улице сосед в футболке и рабочих штанах мыл машину.
— Хорошо, — с глубоким умиротворением произнесла Мэри Энн.
Шиллинг чувствовал, как глубоко они понимают друг друга. Так мало — почти ничего — было сказано, но все ясно. Ясно без слов, и они оба знают об этом.
— Что это? — спросила Мэри Энн. — Вот эта музыка?
— Фортепьянный концерт Шопена.
— Красивый, правда?
— Слегка пошловат.
— О–о. — Она кивнула. — А ты расскажешь мне, какие из них — пошлые?
— С удовольствием. В этом–то отчасти и интерес. Наслаждаться музыкой каждый может, а вот чтоб не любить ее, надо потренироваться.
— У меня есть несколько пластинок, — сказала она, — но там все только поп и танцы. Кэл Тьядер [132] и Оскар Питерсон [133]. А соседка слушает мамбо.
— Почему бы тебе от нее не избавиться? — Он не имел в виду ничего такого, только ощущение покоя в ее квартире. — Найди себе отдельное жилье.
— Я не могу себе этого позволить.
Музыка по радио закончилась. Теперь слушатели хлопали, а ведущий рассказывал о программе на следующую неделю.
— А кто такой Бруно Вальтер? — спросила Мэри Энн.
— Один из величайших дирижеров современности. Он уехал из Австрии в тридцать восьмом году… недели за три до того, как записал Девятую Малера.
— Что девятую?
— Симфонию.
— А, — она кивнула, — я слышала это имя; кто–то спрашивал, что у нас есть из него.
— У нас его полно. На днях я поставлю тебе малеровскую «Песню Земли», которую он записал с Кэтлин Ферриер [134].
Мэри Энн выскочила из–за стола.
— Поставь сейчас.
— Сейчас? Сию минуту?
— А почему нет? У нас что, нет ее в магазине? — Она подошла к радио и выключила его. — Давай чего–нибудь придумаем.
— Хочешь сходить куда–нибудь?
— Ходить — ни в коем случае. Я хочу лежать и слушать музыку.
Сверкнув глазами, она побежала и надела свой красный жакет.
— Давай? Здесь нельзя — пухлая придет. Где все твои пластинки, твоя коллекция — дома?
— Дома, — сказал он, вставая из–за стола.
Она еще не бывала в его квартире и теперь, впечатленная, во все глаза разглядывала ковры и мебель.
— Вот это да, — тихонько сказала она, заходя вперед него, — как тут красиво… а вон те картины настоящие?
— Это репродукции, — сказал он, — не оригиналы, если ты об этом.
— Да, наверное, об этом.
Она стала стаскивать жакет; он помог ей и повесил его в стенной шкаф. Бродя по квартире, она подошла к гигантскому дубовому столу Шиллинга и остановилась.
— Вот здесь ты и сидишь, когда пишешь свою радиопрограмму?
— Прямо на этом месте. Вот моя печатная машинка и справочники.
Она принялась разглядывать пишущую машинку.
— Это иностранная?
— Немецкая. Я купил ее, когда работал на Шиммера. Я был их представителем в Германии.
Она с благоговением пробежалась пальцами по клавиатуре.
— А эта смешная буква здесь тоже есть?
— Умляут? — Он напечатал для нее умляут. — Видишь?
Он включил свой проигрыватель «Магнавокс», установил его на семьдесят восьмую скорость и, пока он прогревался, зашел в кладовую, чтобы выбрать вино. Не посоветовавшись с ней, он выбрал бутылку хереса «Fino Perla Mackenzie», нашел два маленьких бокала и вернулся в комнату. Они кое–как устроились и стали слушать, как Генрих Шлюснус поет «Орешник» [135].
— Это я уже слышала, — сказала Мэри Энн, когда кончилась пластинка, — очень мило.
Она сидела на ковре, прислонившись головой к краю дивана; бокал стоял рядом. Поглощенный музыкой, Шиллинг едва ее расслышал; он поставил следующую пластинку и сел обратно на стул. Она внимательно слушала, пока сторона не закончилась и он не подошел перевернуть диск.
— Что это было?
— Аксель Щьётс [136], — сказал он, после чего назвал саму вещь.
— Тебя больше интересует, кто поет. Кто он? Он жив?
— Шьётс жив, — сообщил Шиллинг, — но поет все реже. Он больше не может брать высокие ноты… все, что ему осталось, это нижний регистр. Но он по–прежнему обладатель одного из самых необычных голосов нашего столетия. По–своему — лучшего голоса.
— А сколько ему лет?
— Ближе к шестидесяти.
— Вот бы избавиться от этой чертовой соседки, — бодро сказала Мэри Энн. — У тебя есть идеи? Может, где–нибудь найдется место поменьше и не слишком дорого.
Шиллинг поднял с пластинки иголку; до нарезки она еще не дошла.
— Ну, — сказал он, — единственный выход — начать искать. Почитай объявления в газете, походи по городу, посмотри, что предлагают.
— А ты мне поможешь? У тебя машина… и ты в этом разбираешься.
132
Кэл Тъядер (1925–1982) — американский джазовый музыкант, вибрафонист и руководитель джаз–бэнда.
133
Оскар Питерсон (1925–2007) — канадский джазовый композитор, виртуозный пианист.
134
Кэтлин Ферриер (1912–1953) — выдающаяся английская певица, контральто.
135
…Генрих Шлюснус поет «Орешник». — Генрих Шлюснус (1888–1952) — выдающийся немецкий лирический баритон, особенно популярный в период между мировыми войнами. «Орешник» — песня Роберта Шумана.
136
Аксель Шьётc (1906–1975) — датский тенор, завоевавший народную любовь исполнением датских народных песен во время немецкой оккупации 1940–1945 гг.