Шалтай–Болтай в Окленде. Пять романов
Сьюзан с улыбкой сказала:
— Не забывай, мы познакомились много лет назад. Когда тебе было… — Она подсчитала. — Одиннадцать.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
— Большинство из них относятся к марту этого года, — объяснила она. — Мы тогда ужасно поссорились. Собирались разбежаться. Но мой брак тоже рушился, и я, честно говоря, просто не могла вынести, чтобы все вокруг меня развалилось. Я уладила отношения с Зоей, и они — по крайней мере, на какое–то время — сохранились. Но я понимала, что больше так продолжаться не может. Вернувшись из Мехико, я хотела выкупить ее долю; я тебе об этом говорила. Разве нет? Когда ты впервые спросил меня об этом.
Что–то такое она ему рассказывала, но точных слов он не помнил.
— Брюс, — сказала она. — Или мне называть тебя Скипом?
— Никаких Скипов, — резко сказал он.
— Когда ты учился в школе, в моем классе, у тебя были какие–нибудь сексуальные фантазии обо мне? Такое встречается сплошь и рядом.
— Нет, — сказал он.
— Что же ты ко мне испытывал? — Она перешла на убийственно серьезный тон. — Старушка миссис Джэффи ко всем вам была так снисходительна… не казалось ли тебе, что я чересчур строга?
На этот вопрос было не так уж легко ответить.
— Ты хочешь услышать, как я думал тогда? — спросил он. — Или как мне это видится сейчас? Это не одно и то же.
Она вскочила и стала расхаживать по гостиной, сложив руки под грудями и подталкивая последние вверх и вперед, как будто осторожно неся их перед собой. На лбу у нее опять появились тревожные складки, а губы сжались.
— Что ты тогда чувствовал?
— Я тебя боялся, — сказал он.
— Ты чувствовал вину и боялся, что она… раскроется?
— Нет, — твердо сказал он. — Я просто боялся.
— Чего?
— Того, что ты могла сделать или сказать. У тебя была полная власть над нами.
Она фыркнула:
— Ой, да перестань. Ты же знаешь, что это неправда. Как насчет родителей? Вот кто терроризирует учителей. Они каждый день добиваются их увольнения — один разгневанный родитель в кабинете директора стоит всех учительских профсоюзов на свете. Знаешь, почему я оставила учительство? — Она перестала ходить по комнате и принялась с силой разглаживать свою блузку. — Меня попросили уволиться. И мне пришлось это сделать. Из–за своих политических взглядов. Это было в 1948 году. Во время выборов. Я вступила в Прогрессивную партию и очень активно выступала за Генри Уоллеса. Так что когда истек мой контракт, возобновлять его не стали. А попросили меня спокойно уйти и не поднимать шума. Я, естественно, спросила почему. — Она развела руками. — И мне объяснили. Так что шума я не поднимала. Сама была виновата. А позже я еще подписала эти чертовы Стокгольмские мирные предложения. Уолт меня уговорил. Он тоже был очень активен в Прогрессивной партии. Конечно, это все в прошлом.
— Никогда об этом не знал, — сказал он.
— Некоторые родители жаловались на то, что я рассказывала в классе о «единомирии». У меня были материалы ООН. А потом, когда они провели дознание, выяснилось, что я состою в Прогрессивной партии Айдахо. Вот и все. Кажется, это было в какую–то другую эру, все равно что говорить о Гувере и WPA. Какое–то время я возмущалась, но так или иначе с этим покончено. Наверное, я снова могла бы преподавать. Пусть не в Айдахо, но в каком–нибудь другом штате, в Калифорнии например. Теперь, когда стали плакаться, что учителей не хватает. Разрушили школьную систему этой своей охотой на ведьм… раз сделали учителей такими робкими, то неудивительно, что они ничему не могут научить. Стоило учителю раскрыть рот, чтобы сказать хоть что–то о сексуальном воспитании, контроле за рождаемостью или атомной войне, как его увольняли. Так что не было у меня такой уж большой власти, — завершила она, вспомнив, о чем его спрашивала. — А что ты чувствуешь ко мне теперь? — Она повалилась на кушетку рядом с ним и положила руки ему на плечи. — Я хочу, чтобы ты дал мне честный ответ.
— Я всегда с тобой честен, — с жаром сказал он.
— Ну–ну, не сердись. Но ты же можешь вообразить, что тебе надо быть вежливым. Не обижать меня. Не забывай, с учительством я покончила, так что для меня не так важно, насколько хорошей я была учительницей. Я не думаю о себе в этой роли уже очень много лет. Но меня всегда интересовало, какое влияние я оказывала. Естественно, я склоняюсь — особенно в подавленном настроении — к тому, что вообще никак на вас не влияла. Дети подвержены воздействию столь многих внешних хаотических сил.
Он слушал эту как бы выученную наизусть речь, понимая, что она укрепляет оборону против того, что он мог бы ей сказать.
— Послушай, — продолжала она, — я, честное слово, ничуть не обижусь.
— Дело не в этом, — сказал он, подаваясь вперед и целуя ее в окоченевшие от огорчения губы, от которых не последовало ни малейшего ответа. — Для меня это гораздо важнее, чем для тебя; я не о тебе думаю.
— Почему?
— Ты была взрослой. Сформировавшейся. — Ему не хотелось раскрывать всех карт и сообщать ей, что она была одним из основных факторов, воздействовавших на его жизнь. — Предположим, я был самым худшим из твоих учеников, но разве это имеет хоть какое–нибудь значение? У тебя ведь было множество других учеников. И это длилось только год!
Это его удручало. Всего–то год для нее, даже меньше, потому что она преподавала им не весь срок. Но для него это же самое время — реальность, продолжающаяся неограниченно долго. Какой пятиклассник может представить себе окончание пятого класса?
— Тридцать учеников, а учительница всего одна, — подчеркнул он.
— Говори же, — настаивала она, теперь окончательно встревоженная.
— Ты представляла собой наибольшее беспокойство в моей жизни, — нехотя проговорил он.
— Ты имеешь в виду, что несколько раз я причиняла тебе неприятности? Думаю, ты чувствовал себя несчастным, когда мы отвели тебя в кабинет мистера Хиллингса, поймав тебя на подглядывании.
— Нет, — сказал он, — это продолжалось изо дня в день. Дело не только в том случае. Я хочу сказать, что всегда тебя боялся. Что в этом такого уж сложного? Ты что, даже не думала об этом? Не помнишь, как Джек Коскофф однажды отказался идти в школу, потому что ты внушала ему ужас?
Она медленно кивнула, пытаясь его понять.
— Я боялся тебя много лет.
Она рассердилась:
— Я преподавала в вашем классе только часть полугодия!
— Но я же тебя помнил.
— У меня не было над тобой никакой власти, абсолютно никакой, после того как ты ушел из школы Хобарта. Я же тебя больше никогда даже не видела.
— Я доставлял твою чертову газету, — сказал он подрагивающим от обиды голосом: теперь до него дошло, что она этого не помнит.
— В самом деле? — На ее лице ничего не отразилось.
— Когда ты жила в том большом каменном доме вместе с другими женщинами. Разве не помнишь, как ты пыталась уговорить меня брать деньги за доставку только раз в три месяца, а я терпеливо объяснял тебе, что, возможно, не буду ходить по этому маршруту три месяца и тогда потеряю деньги, а следующий разносчик получит их ни за что?
— Что–то смутно припоминаю. Так это был ты? — Она нервно рассмеялась. — Значит, мы в то время были знакомы?
Подумать только, даже этого он не помнил наверняка. Она здоровалась с ним в то время, как будто узнавала его. Но, может, она просто осознавала, что видела его раньше, что он, возможно, был одним из ее учеников, но не идентифицировала его как личность. Не думала, как его зовут. Не соотносила его, сверх этого общего узнавания, с неким конкретным лицом.
— Может, я только думал, что ты меня знаешь, — сказал он. — Но ты здоровалась со мной каждый раз, когда меня видела. А еще спрашивала, как поживает моя мать.
— Я когда–нибудь называла тебя Скипом?
— Нет, — сказал он. Такого он припомнить не мог.
— Я недолго там жила, — сказала она.
— Тем не менее я тебя помню.
— Это естественно, — сказала она, вздыхая.
— Но меня это чертовски огорчает, — сказал он. — Обнаружить, что ты, может, вообще не узнавала меня в то время.