ИСТОК
– Я люблю тебя, Доминика. Я без ума от тебя. Дай мне шанс. Если у тебя никого нет другого, то почему бы и нет? Ты научишься любить меня, потому что я понимаю тебя. Я буду терпелив. Я сделаю тебя счастливой.
От неожиданности она вздрогнула, а потом от души рассмеялась. Она смеялась, откинув назад голову, и это было еще более оскорбительно для него, чем если бы она смеялась горько или издевательски. Ей было просто весело.
Затем она внимательно посмотрела на него и очень серьезно сказала:
– Питер, если я когда-нибудь захочу наказать себя за что-нибудь ужасное, если я захочу наказать себя самым отвратительным способом, я выйду за тебя замуж. – И добавила: – Считай это обещанием.
– Я буду ждать тебя, что бы тобой ни руководило.
Она улыбнулась ему своей холодной веселой улыбкой, которая всегда наводила на него ужас.
– Право, Питер, ты не должен делать этого. Ты и так станешь компаньоном отца. А мы навсегда останемся хорошими друзьями. А теперь тебе пора домой. И не забудь, что ты пригласил меня на ипподром в среду. Спокойной ночи, Питер.
Питер возвращался домой в такой ярости, что если бы кто-нибудь предложил ему сейчас всю фирму «Франкон и Хейер» при условии, что он женится на Доминике, он бы отказался. Но в то же время он знал и ненавидел себя за это – что он не отказался бы, если бы это было предложено ему на следующее утро.
После смерти Хейера Китинг стал компаньоном Гая Франкона. Одновременно с этим пришла к нему и слава лучшего молодого архитектора Америки – он победил в конкурсе на лучший проект Космо Слотник Билдинг. О нем писали все газеты. Репортеры следовали за ним по пятам.
Однажды он встретил Доминику. Она холодно поздравила его с победой, но её колонка была единственной, где ни словом не упоминалось о конкурсе.
– Я еду в Коннектикут. У отца там дом, и я буду все лето жить в нем одна. Нет, Питер, ты не можешь приехать ко мне. Ни разу. Я специально еду туда, чтобы никого не видеть.
Питер был разочарован, но это не испортило ему его праздничного настроения. Он уже не боялся Доминики. Он был уверен, что когда она вернется осенью, он сможет заставить её изменить свое отношение к нему.
Только одна мысль отравляла ему радость. Он старался выбросить её из головы, но тщетно. Наконец, решив раз и навсегда покончить с этим, он позвонил Роурку.
Роурк сидел в своей конторе около безмолвного телефона, ожидая звонка по поводу его проекта Манхэттен Бэнк Билдинг.
Он уже несколько месяцев не платил за контору. За квартиру тоже не было уплачено. Телефон каждую минуту могли отключить, так как и за него он давно не платил.
Вейдлер до сих пор не дал ответа. Правление компании не могло придти к единодушному решению. Роурк ждал.
В это время и пришел к нему Китинг. В своем бежевом весеннем пальто нараспашку он выглядел очень нарядным.
– Что случилось, Говард? Ты выглядишь просто ужасно. Надеюсь, ты не переутомлен? Не переработал?
– Нет. Поздравляю тебя.
– Спасибо. Послушай, Говард, ну когда ты спустишься на землю? Почему бы тебе не начать работать, как все? Когда ты перестанешь быть идиотом? – Ему хотелось показать, что он не боится Роурка. И никогда больше не будет бояться. И его понесло. Он уже не мог остановиться.
– Как ты собираешься жить с людьми? Существуют только два способа – либо ты с ними, либо ты против них. Но ты, кажется, не делаешь ни того, ни другого.
– Ты прав.
– Но ведь люди тебя не хотят! Они не хотят тебя! Ты не боишься этого?
– Нет.
– Но ты уже год не работаешь. И не будешь. Кто даст тебе работу? У тебя осталось всего каких-нибудь несколько сотен – и тогда конец.
– Ты ошибаешься, Питер. У меня осталось 14 долларов и 57 центов.
– А посмотри на меня. Я не хвалюсь. Но ты помнишь, с чего мы начинали? Посмотри на нас теперь. Брось ты думать, что ты лучше всех, иди работать. Через год у тебя будет такая контора, что ты без стыда не сможешь вспомнить об этой дыре. У тебя будут клиенты, у тебя будут друзья. Говард, ты же видишь, что на этот раз мне ничего от тебя не надо. Я даже боюсь конкуренции с тобой, но как друг должен сказать это тебе. Подумай, Говард, ты станешь богатым, ты будешь знаменит, тебя будут уважать, хвалить, восхищаться тобой – ты будешь одним из нас! Ну!? Скажи же что-нибудь! Почему ты ничего не говоришь?
– Питер, я верю тебе. Я знаю, что, говоря это, ты не преследуешь никакой личной выгоды. Я даже знаю больше того. Я знаю, что ты не хочешь моего успеха – я не упрекаю тебя. Я всегда знал это. И ты понимаешь, что если я последую твоему совету, я буду иметь все то, что ты мне сулил. И это вовсе не от любви ко мне… Скажи, Питер, что тебя так сердит и пугает во мне таком, какой я сейчас?
– Не знаю, – прошептал Китинг.
Он понял, что этот ответ был признанием, и ужасным признанием.
Он не совсем понимал природу того, в чем он признавался, и чувствовал, что Роурк тоже не понимает. И поэтому они сидели молча, с удивлением глядя друг на друга.
– Приди в себя, Питер, – мягко сказал, наконец, Роурк, – и давай больше никогда не будем говорить об этом. Ну, а теперь, что ты хотел сказать мне о конкурсе?
Питер вздрогнул – как Роурк догадался?
– Ах, да, я действительно хотел поговорить с тобой об этом. Нетрудно было догадаться. Ты же знаешь, что я не какая-нибудь неблагодарная свинья. Я пришел отблагодарить тебя. Я не забыл, что ты для меня сделал. Ты действительно дал мне несколько полезных советов. И поскольку я сейчас получу много денег, я хотел бы дать тебе часть из них, тем более, что ты сейчас так нуждаешься.
Он вынул чековую книжку, вырвал оттуда чек, который он заранее приготовил, и положил его на стол. На чеке было написано: «Уплатить предъявителю сего, Говарду Роурку, 500 долларов».
– Спасибо, Питер, – сказал Роурк, беря чек. Затем он перевернул его, взял ручку и написал на обороте: «Уплатить Питеру Китингу», подписался и отдал чек Питеру.
– Это моя взятка тебе, Питер, – сказал он. – За то же самое. Чтобы ты молчал.
Китинг смотрел на него с недоумением.
– Это все, что я могу тебе сейчас предложить, – сказал Роурк. – Но я действительно хочу, чтобы никто не знал о моей причастности к этому делу. Иди домой, Питер. Ты можешь не бояться. Я никому не скажу ни слова. Это все твое. И здание, и каждая его балка, и каждая ступенька лестницы, и каждая твоя фотография в газете. Питер вскочил. Его трясло от злости.