Кома
Ехать было не так далеко, в принципе вполне можно было дойти и пешком – иногда он так и поступал, когда сил было побольше, а желания спать поменьше. Судя по всему, бег на сегодня отменялся. «Иначе помру» -сказал он сам себе, и почти обрадовался тому, что возражений от совести не последовало.
Машина останавливалась, одни люди садились, другие выходили. Николай подумал о том, что Володин больной с непонятной маляриеподобной лихорадкой не доживёт до конца недели. Он сумел перенести ещё один температурный пик, в полные 40 градусов, но это, наверное, был последний. Классический бухгалтер, с лысой головой и очками, но с силой воли и жаждой жизни, которых хватило бы на десяток капитанов дальнего плавания. Почему он им не стал? Насколько Николай помнил Володькин пересказ, когда страна окончательно перестала строить атомные ледоколы, он ушёл в какую-то контору – промышленная бухгалтерия, наверное, везде одинакова. Подняться он не успел, и после второй пропущенной по болезни недели его с чистым сердцем выгнали. Как оказалось, – умирать. Возможно, в здравпункте любого из задыхающихся судостроительных гигантов Петербурга ему было бы легче. Хотя вряд ли там нашлись бы врачи, способные протянуть его дольше…
Николай подумал о Екатерине Январь, проработавшей на номерном, переименованном потом в Балтийский заводе всю жизнь, и на пенсии тоже попавшей к ним. Потом он поднял голову и посмотрел на двоих сидящих напротив него мужчин. Оба молчали, задумавшись. Ему захотелось открыть рот, но он сдержался. Ерунда. Это ничего не значит.
Впереди замаячил нужный светофор.
– На углу остановите, пожалуйста, – попросил он водителя.
– Тут?
Голос у украинца был густой, словно профильтрованный через пышные чёрные усы. На лобовом стекле маршрутки болталась на подвешенной за присоску нитке маленькая икона – Никола Угодник. Ляхин обернулся на сидящих пассажиров, и увидел, что девушка в коричневом пальто пробирается за ним. Машина встала, и он, дёрнув дверь, спрыгнул вниз. Дождался, когда соскочит незнакомка, послал толчком руки дверь на место, повернулся, дожидаясь возможности перейти дорогу. В воздухе снова висела дождевая морось, но облака, вроде, поредели, и над увенчанными многочисленными антеннами крышами сквозь них начал протискиваться сырный ломтик молодого месяца.
Шурша и шелестя разбрызгивающимися каплями, пронеслась машина, -цвет было не разобрать: уже наступила ночь. Прохожих на улице не было, только ломанулся через дорогу неопределённого цвета котяра, вытягивая в беге лапы. Чёрный? Тоже не разобрать. На всякий случай Николай быстро плюнул три раза через левое плечо – как раз, судя по старой байке, на сидевшего там чёрта. В первый раз за полдня ему захотелось в туалет, -сдуру не зашёл на отделении перед уходом. Впрочем, до дома всего-то было два квартала, так что дотерпеть можно.
Справа оставался небольшой скверик, отделявший от улицы крупное, бордово-красное, если смотреть при свете дня, здание, забитое полудюжиной каких-то контор. Одних «Что-то-там-проект» было штуки четыре. За сквериком ещё пара обычных, мрачно-тёмных сейчас домов, потом ещё один перекрёсток со светофором – почти бесполезным, за малым количеством транспорта на короткой улице. И дом. Снова захотелось есть -до вожделения. Сделать себе бутерброд с колбасой, и откусить от него сразу половину, пока мама греет суп. Причём озираясь, чтобы не отняли.
Навстречу попался первый за всё время прохожий – неторопливо идущий мужик среднего роста в расстёгнутой, несмотря на морось, кожаной куртке. Он равнодушно посмотрел на расслабленно шагающего Николая в свете раскачивающегося на проволоке фонаря, и прошёл мимо, ничего не выразив лицом. Гуляет человек. Было тихо, только шуршали по оставшемуся далеко позади проспекту автомобили, и шлёпали по мокрому асфальту подошвы, да из какого-то окна раздавалось ритмичное глухое «бум-бум» неразборчивой рок-мелодии. Сзади, совсем рядом, послышался звук торопящихся лёгких шагов, и Николай со смешком подумал, что девушка из маршрутки всё же решила его догнать, – скорее всего всё же не для того, чтобы познакомиться, а чтобы не идти в одиночку по тёмной и неожиданно пустынной улице.
Спасла его пижонская, в общем-то, оставшаяся ещё с танцевальных времён привычка: при необходимости обернуться на ходу, – не оборачиваться, а делать, не останавливаясь, пируэт. Только из-за этого сильный, направленный в его правый бок удар ножа, который он уже не успевал отбить, вышел не колющим, а режущим. Лезвие скользнуло по спружинившим нижним рёбрам, без труда рассекая кожу и поверхностные мышцы, но Николай ещё продолжал своё движение, и нож выдрало из его тела сквозь лопнувшую наискосок куртку, вместе с карманом, за который он зацепился на долю секунды. Бок обожгло резкой, горячей болью, сразу рванувшейся вверх, к груди, и вниз, – потёками, к паху. Ушедший 30 секунд назад за спину человек, – это был он, – ударил ещё раз: справа-налево и вниз, и наученный этому в первый же свой год занятий рукопашкой Николай увернулся, – и тут же нырнул во «встающий» кувырок через дёрнувшее болью плечо. На метр увеличив дистанцию, и при этом разворачиваясь и вставая в стойку. Одного взгляда на надвигающегося, пригнувшегося бойца, поводящего ножом перед собой, хватило ему, чтобы оценить ситуацию совершенно трезво. Не потеряв ни секунды, он сделал именно то, что должен сделать в подобной ситуации любой нормальный человек, если у него не стоит за спиной кто-нибудь из родных, девушка, ребёнок или товарищ на костылях: то есть бросился бежать. К исключениям Николай относил тех, кто серьёзно занимается рукопашным боем как минимум больше 10 лет, или имеет в кармане огнестрел. Ни к тем, ни к другим, двадцатипятилетний городской врач не относился, поэтому размышлять ему не требовалось. После всех произошедших перемещений, бежать пришлось в ту сторону, которая лучше ложилась под ноги, а не в ту, куда было надо, но это не имело никакого значения. Мужик топотал сзади, но Николай не оборачивался, разгоняясь и мерно выдувая из лёгких воздух, чтобы не мешать себе в эту секунду даже вдохом. Бок горел и дёргался, но он не отвлёкся даже на то, чтобы прижать к нему располосованную куртку, зная, насколько этот может сбить темп. Ну, давай, парниша…
На пятидесяти метрах он оторвался метров на пять – тот явно бросился за ним сразу же, не потеряв времени. На ста метрах – уже на все пятнадцать. Бегал Николай гораздо лучше, чем дрался. В лицо посветило фарами, и мимо пронеслась повернувшая с лежащего впереди перекрёстка машина. Не остановившаяся, разумеется, – мало ли, кто за кем бегает посреди ночи. Сзади не утихал топот, но он уже вышел на полный разгон: мышцы сожрали весь гликоген и теперь начинали гнать энергию из глюкозы крови, – на этом этапе должна сказываться тренировка. Сейчас выяснится, есть ли она у бегущего за ним мужика с ножом.
Ещё пятьдесят метров: навстречу попался какой-то пацан с сумкой, вытаращился на бегущего Николая, который успел, потратив драгоценный вдох, нечленораздельно крикнуть ему: «В сторону!». Парень перевёл взгляд ему за спину, и шарахнулся вбок, через дорогу. Бок от крика взвыл, ну да чёрт с ним. Этот район Николай знал лучше любого участкового – он жил здесь последние 20 лет. Фактически, не на так много меньше, чем он сам себя как следует помнил. Рывок вправо, в провал между домами, за собственными распластанными в каждом шаге ногами, которые сразу же, как хлюпающая в дырке ванны вода, начали вытягивать из него сэкономленные за последние десятки метров силы. Нырок под лысую, низкую, едва различимую в почти полной здесь темноте ветку засохшего каштана, до которой он с трудом дотягивался 10 лет назад, и сразу за ней – дыра в обтягивающей заасфальтированную площадку металлической сетке. Николай пересёк площадку наискосок, несколькими рвущимися прыжками, – устремляясь к другой её стороне. Из-под ног брызнула лужа, в которой отразилось чьё-то освещённое окно. Несмотря на темноту он выбежал к точно к нужному месту, и, протиснувшись, перекинул ногу через треугольник лаза: на этой стороне одна из секций сетки была отогнута наискосок. В его детстве здесь был каток «Ровесник». Впрочем, тогда коробки катков стояли почти в каждом дворе района, и «Ровесников» среди них было штуки три. Сейчас здесь была якобы баскетбольная площадка, с одним уцелевшим кольцом на разбитом щите, но дверь «нормального» входа была, на его памяти, затянута на проволоку с ржавым замком те же последние лет десять.