Вызов
– …Понял? – шепнул Лунин дхару, покуда поручик мыл руки в ванной. – Тургул его второй день отсылает. Ну и дела! Если даже своему поручику не верит…
Ухтомского напоили кофе и оставили в квартире, запретив даже прикасаться к швабре и венику. Фрол поехал в больницу к Лиде, а Келюс направился в очередной поход. Он давно уже пытался устроиться в какой-нибудь институт, но даже в техникумах и редакциях свободных мест не оказывалось. На этот раз Николай сломал гордость и поехал к своей старой знакомой, которая работала в одном крупном издательстве. Знакомая угостила Николая кофе из редакционного кофейника, полчаса болтала о пустяках, а затем, когда они остались одни, неожиданно сменила тон, сообщив, что ничем помочь не может. И не только она – в списке людей, которых не следует принимать на работу, фамилия Келюса фигурирует с самыми резкими характеристиками. Списки эти, как выяснилось, регулярно рассылаются некими инстанциями по всем институтам, техникумам, редакциям и даже средним школам.
Лунин вспыхнул, но, сдержавшись, поблагодарил за информацию и покинул негостеприимные стены. На улице он нашел первую попавшуюся скамейку и долго курил, приходя в себя. Весной Лунин потерял работу, выйдя из правящей партии, что в конце концов бросило его на бетонные баррикады Белого Дома. Теперь же… А действительно, что теперь? Николай махнул на все и направился прямиком в Белый Дом. Терять было совершенно нечего.
Пускать его не собирались, посоветовав записать на прием. Лунин знал, что это значит и, вновь сломав гордость, напомнил, что работал в группе поддержки Президента. На него посмотрели внимательнее и принялись листать какие-то списки. Лунин уже и сам был не рад, но поворачивать назад было поздно. Минут через десять дежурный выписал ему пропуск и предложил подождать сопровождающего. Тот оказался двухметровым верзилой в штатском, державшимся, впрочем, крайне вежливо. Они прошли хорошо знакомыми Келюсу коридорами, поднялись на лифте, и вскоре Николай стоял у высокой двери, возле который вытянулись по стойке «смирно» двое таких же верзил. Лунин перешагнул порог и увидел Генерала.
– А, Лунин! – Генерал мельком взглянул на часы. – Хорошо, что застал, у меня скоро совещание по Украине. Ну, садись.
Келюс и не надеялся попасть именно к Генералу. Он предпочел, чтобы с его делом разобрался кто-нибудь другой, но выбора не было.
– Что? Никак в покое не оставят? Я ж им сказал!
– Здравствуйте, – перебил его Келюс. – Нет, меня не трогают. Даже следователь больше не вызывает. Спасибо.
– Тогда что? Материально плохо?
– Скажите, – вновь перебил Лунин. – Я что, враг народа?
Генерал на секунду задумался:
– Понял. Не берут на работу. Угадал?
Николай, насколько мог коротко, поведал ему о пресловутых списках.
– Ну, хреновье! – возмутился Генерал. – Интересно, кто их рассылает? Знаешь, Лунин, ты меня, наверное, крепко не любишь, да и я тебя тоже, но списки… Вот падлы!
Генерал схватил со стола блокнот, черкнул туда несколько размашистых строчек и на секунду задумался.
– Тебе куда лучше? Ты, кажется, преподаватель?
– Да куда угодно, – рассудил Келюс. – Хоть в издательство.
– Ага, – Генерал сделал новую запись. Затем спрятал блокнот и вновь задумался.
– Ладно, – заявил, наконец, он. – На работу тебя возьмут. Только, Лунин, имей в виду, насолил ты кое-кому крепко. Оружие есть?
Келюс ничего не ответил. Генерал усмехнулся.
– С собой не носи, но дома держи. Представим тебя и этого сержанта – Соломатина к ордену, авось приутихнут. И… вот что, Лунин. Память хорошая?
Николай кивнул.
– Я назову тебе телефон. Нигде не записывай. По нему ты меня всегда найдешь. Но только – если жизнь или смерть. Ясно? Будешь звонить, меня никак не называй. И себя не называй тоже. Выдумай кличку. Ну, псевдоним…
– Келюс, – предложил Лунин. Ничего другого в голову не пришло.
– Ага, «Графиня Монсоро», – сообразил Генерал. – У меня как раз дочка читает.
Он не стал называть номер, а записал его на листке блокнота, показал Келюсу, а затем сжег бумажку в пепельнице.
Фрол возвращался из больницы. Лида чувствовала себя заметно лучше, но случившееся было непоправимо: двигаться девушка не могла. Родители достали где-то немецкую инвалидную коляску, и курносая художница под присмотром Фрола училась ездить на ней по больничному парку.
Вчерашний визит медицинского светила не дал особых надежд. Рекомендовался санаторий и длинный список дефицитных лекарств. Светило также обмолвилось, что иногда сильные стрессы способны вывести больного из паралича, но при этом смотрело на Лиду с таким профессиональным оптимизмом, что девушка все поняла.
Фрол собирался уезжать и мучился, что ничем не сможет помочь. Впрочем, Келюс и Мик твердо обещали не забывать больную. Сама Лида держалась бодро, заявляя, что, как только вернется домой, попытается взять вновь в руки кисть.
В общем, настроение у Фрола было не из лучших. Открывая дверь, он услышал какой-то грохот. Ожидая чего угодно, дхар вихрем ворвался в квартиру и замер. Вся мебель была сдвинута с мест, швабра торжественно торчала посреди прихожей, а стук, доносившийся из кабинета, свидетельствовал о том, что Виктор, натиравший в данный момент пол, двигает огромный письменный стол.
– Ну даешь, елы! – поразился дхар. – Че, князья тоже полы натирают?
– Еще как, Фрол! – бодро отозвался Ухтомский. – Особенно в юнкерском. Пол у нас в актовом зале был, я вам доложу, как Дворцовая площадь.
– Это ничего! Мы у себя в Забайкальском зубными щетками пол мыли. Ладно, сейчас пособлю.
При мощной поддержке Фрола уборка была завершена сравнительно быстро и без потерь. Пострадал только один из стульев в гостиной, распавшийся от мощного толчка дхара. Стул пришлось клеить эпоксидкой, после чего уборка была сочтена законченной, и молодые люди направились на сверкавшую чистотой кухню пить чай.
– Фрол, – обратился к дхару поручик, допивая вторую чашку, – вы не могли бы продиктовать мне эпос о Ранхае?
– По-дхарски? – удивился тот. – Начало, вроде, помню…
Он на минуту задумался, затем распевно, не торопясь, прочитал:
Ваху дхэн мариба дхориЦхор бахсат Ранхай-гэгхэнуЭйсо энна хон-акунаВапалари айаримэ.Ул Ранхай ю-лах эатоГлари басх алтэ а-квуми,Арва-атур мгхути-цотэ.– Только по-русски не смогу. Тебе хорошо, ты в гимназии учился!
– Да бросьте, Фрол! – решительно заявил Ухтомский. – Сможете. Пойдемте!
Они перешли в кабинет. Князь, усадив Фрола в кресло, достал из бумажных залежей чистую общую тетрадь и приготовил карандаш.
– Слышь, – не выдержал дхар, – а зачем тебе?
– А Рангайка чей предок? – усмехнулся Ухтомский. – Это будет почище родовой байки. Попробую потом стихами перевести. Размер легкий, как у «Калевалы». Давайте!
Фрол облегченно вздохнул, закрыл глаза и нерешительно начал:
– Ну… Слушай, племя серых дхаров… песню о воине… начальнике…
– Повелителе, – подсказал Ухтомский.
– Ну, повелителе Ранхае, великом сыне солнечного леса… Как там, елы? Могучем повелителе звезды и тучи…
– Красиво, – князь быстро водил карандашом по бумаге.
– Дорога… путь Ранхая вечен, его мир, война и работа…
– Деяния, – поправил Виктор, прицокнув языком.
– Деяния, – покорно повторил Фрол, – не подвластны злой ночи…
– Вот это фольклор! – удовлетворенно заметил Ухтомский, пока дхар переводил дух. – Это вам не «Гуси-лебеди»…
Когда Лунин вернулся домой, работа подходила к концу. Фрол постепенно сам вошел во вкус и время от времени прерывал русскую речь странно звучащими дхарскими словами. Ухтомский легко чертил в тетради строчку за строчкой.
– А, мемуары принца Дхарского, – понял Келюс. – Ваше дхарское высочество, как там у нас насчет ужина?