Кровь
Меня охватывает невообразимая легкость, возникает ощущение всемогущества, и я сознаю, что могу летать. Мы вырываемся из-под купола зала и устремляемся в небо.
Внезапно Ветер замедляет полет и говорит:
-- Не спеши! Ты можешь забыть о себе, это может убить твою целостность.
Я приостанавливаюсь и удивленно смотрю на него.
-- Какую целостность?
-- Как ты думаешь, из чего ты состоишь? -- отвечает он вопросом на вопрос.
-- Из тела, мозга, нервов, -- перечисляю я, но понимаю, что несу штампы, известные даже ребенку. Ветер не раздражается, а говорит, напротив, очень терпеливо.
-- А жизнь?
Спрашивает он это, столь пронзительно глядя мне в глаза, что я соображаю -- жизнь в его понимании что-то гораздо более существенное, чем все мои представления об этом. Молодой Император видит мое замешательство, но его-то он и добивался:
-- Думай! Все, что ты перечислил, подвержено распаду, как всякая материя, лишенная жизненного принципа.
Летать почему-то уже не так хочется. Мысли тяготят. С ужасом я замечаю, что не вижу ни своих рук, ни ног -- у меня нет тела. Что же я такое? Как я существую? Мы снова возвращаемся в зал.
-- Откуда ты знаешь, что существуешь?
Этот вопрос меня смешит, я теряюсь от его нелепости и поэтому не знаю, как ответить.
-- Я же есть.
-- Докажи!
Мое сознание мечется в поисках ответа...
Надо мной склоняется Полная Луна.
-- Леша, как ты себя чувствуешь? -- Ее голос заботливый и... нет, это не ее голос, это Василиса.
Я вымученно улыбаюсь.
-- Ничего. Пойдет.
-- Хочешь чего-нибудь?
-- Угу, не болеть.
Я вижу, что она в смятении, и спрашиваю:
-- Что-нибудь случилось?
-- Странно, был врач, посмотрел тебя. Даже возили на "скорой" в больницу, но совершенно ничего не нашли, даже гриппа. Утверждают, что ты совершенно здоров.
-- А температура?
Она смотрит на меня задумчиво и говорит:
-- А у тебя и не было температуры.
-- Как не было? -- пытаюсь я оживиться, что фактически не удается сделать.
-- Не было, не было, -- бормочет она, как заклинание. -- Ты, наверно, просто переутомился со всей этой историей. Вот нервы-то и шалят.
-- А обмороки?
-- Обмороки? -- она удивлена. -- Нет никаких обмороков, ты просто спишь вот уже сутки и разговариваешь во сне. Правда, еще потеешь все время.
Я и вправду чувствую испарину на лбу. Да, что-то не так с головой.
-- Похоже на то, что ты бредишь, -- заканчивает она диагностику, -- вот я и позвала врача. Съешь чего-нибудь?
Это последнее, что я слышу перед провалом в то, что она называет сном...
-- Я воспринимаю информацию и перерабатываю ее, -- отчитываюсь я перед Ветром Небес.
-- Это хорошо! -- кивает он. -- Летим!
Мы опять поднимаемся в небо, и он показывает мне мир, которого я совсем не знаю. Точнее, у меня такое ощущение, что я его уже видел когда-то, но забыл. Я вижу странные города, где дома больше привычных мне во много раз, я вижу...
Падение начинается столь стремительно, что я даже не отмечаю его начала. Но падаю я не на Землю, и не в зал, и не в свою кровать, а куда-то внутрь себя. Мимо проносятся цветные звезды, а потом, как в калейдоскопе, один за другим сменяются земные миры. И я снова просыпаюсь.
-- Дай чего-нибудь съесть, -- прошу я мою прекрасную сиделку.
Она подает бульон и кусок хлеба. Я проглатываю все это и откидываюсь на подушку, сознавая, что все во мне переменилось. Я помню себя от Адама до Алексея Кудрина, но не могу об этом думать, нельзя. Объем полученной информации столь велик, что, пожелай я ее проанализировать, или даже поговорить об этом, моя голова взорвется. Я уйду туда, в прошлое, и уже никогда не смогу вернуться. Это можно только принять как данность, которая есть опыт моего "я".
Просто я стал больше, что ли, там, внутри, больше. Многое понял, о чем прежде и не думал.
В комнате раздался смешок:
-- Боится!
-- Конечно, боится, -- подтвердил кто-то.
Маша и Пернатый Змей снова здесь.
-- А чего боится?
-- Ясно чего: самого себя!
-- Хи-хи-хи! Вот страх-то Господень! Что ж он о смерти-то собственной подумает?
Дети исчезают, а я думаю о смерти. Ведь я умирал много раз.
Увиденные мною жизни не умещаются в голове. Там не хватает места для противоречивой информации о том, что я был и минералом, и Богом одновременно. Первое сознание абсолютно тупо, второе сознание просто абсолютно. И как?
Как это все запихнуть в себя? Я захныкал как ребенок, что вылилось в легкий стон.
Василиса положила руку мне на лоб, и я с наслаждением сосредоточился на ее прохладе и мягкости.
Но порадоваться жизни мне не дали. В комнату вползала огромная змея. Я не видел ничего внушительнее и одновременно красивее этого земноводного. Она не спешила, нет. Медленно, с сознанием собственной значимости в этом мире, она втягивала бесконечное тело в маленькое пространство "хрущевки". Ее голова приблизилась к моему лицу, а на полу по всему периметру стен, сворачивались все новые и новые ее кольца. Кончилось это тем, что мы с Василисой оказались погребенными под всей ее массой. Я хотел встать, но не мог, не было сил. Тогда вздумал кричать, но мощное тело змеи тут же закрыло мне рот, а два огромных зуба приблизились к моим глазам. Стало нечем дышать. Я понимал, что ничего не могу сделать....
-- Как ты думаешь, человек всесилен? -- Серебряный Медведь спокойно смотрит на меня, его змея не беспокоит.
-- Нет!
-- Тогда, чего же ты переживаешь?
-- Я хочу жить!
-- Но ведь змея сильнее тебя! Ты не можешь с ней справиться!
-- Что же, просто умереть, без борьбы?
Старик изумлен или делает вид, что изумлен, поскольку его глаза возбужденно блестят:
-- А ты можешь бороться? Тогда борись!
Я в недоумении. Что же не так? Старик прав в обоих случаях. Если я не могу бороться -- значит, должен умереть, но умирать я тоже не хочу. Но и сил, чтобы выжить, у меня нет. Значит -- смерть, несмотря на жалкое сопротивление и вопящее желание жить! Это несправедливо!
-- Хо-хо! Несправедливо? -- старик чему-то рад. Я бы тоже не отказался порадоваться вместе с ним, но нечему. Меня утешает только то, что где-то там, на Земле, все замерло как фотокадр. Никто не шевелится: ни змея, ни Василиса, ни я. А может, это здесь для меня мгновения растянулись в века, а там все продолжается?