Полное собрание рассказов. 1957-1973
— Может, он не умер? — робко спросила Кэрол. — Вы вызывали врача?
— Врача! — хрипло засмеялась Эйлен. — Только этого нам не хватало. Как ты думаешь, что произойдет, если я в три часа ночи вызову врача и он увидит в спальне Эйлен Мансинг мертвого Сэма Боренсена? Ну, что по этому поводу напишут завтрашние газеты? Как ты думаешь?
— Простите меня, — сказала Кэрол, решительно отводя глаза в сторону, подальше от трупа. — Но мне лучше вернуться в свой номер. Я ничего никому не скажу и…
— Как ты можешь в такую минуту оставлять меня одну? — возмутилась Эйлен Мансинг. — Если ты уйдешь, оставишь меня одну, я тут же выброшусь из окна.
— Я хотела бы вам помочь, если бы только смогла, — сказала Кэрол, с трудом преодолевая сухость во рту и легкие спазмы в горле, мешавшие ей говорить. — Но, право, не знаю, что я могу сделать…
— Ты можешь помочь мне одеть его, — тихо сказала Эйлен Мансинг, — и отнести в его номер.
— Что вы сказали, мисс Мансинг?
— Он ужасно здоровый, — сказала она, — и я не могу с ним справиться. Мне не удалось даже надеть на него рубашку. Он, по-видимому, весит никак не меньше двухсот фунтов. Он слишком много ел, — зло упрекнула она неподвижно лежащую на кровати фигуру за его непомерный аппетит, из-за которого он пришел к столь печальному концу и оказался в этом номере, и теперь вот лежал на кровати, неподъемный, как глыба. — Но если мы его поднимем вдвоем…
— Где его номер? — спросила Кэрол, чувствуя, что спазмы в горле не утихают.
— На девятом этаже.
— Мисс Мансинг, — сказала Кэрол, тяжело задышав. — Мы с вами — на пятом. То есть до его номера — четыре этажа. Даже если бы я помогла, что мы сможем с вами сделать? Лифт не работает…
— Я и не думала о лифте, — сказала мисс Мансинг. — Мы могли бы отнести его по пожарной лестнице.
Кэрол заставила себя повернуться к трупу. Он все еще возвышался горой на одеяле, такой большой, неподвижный, продавливая своей тяжестью кровать посередине. Если ей охота развлекаться с мужчинами, то почему бы не подобрать мужчину нормальных габаритов?
— Нет, ничего не выйдет, — сказала Кэрол, чувствуя, как у нее сдавило горло. — Пожарная лестница находится на противоположной стороне здания, и нам с вами его не унести, придется волочь по полу. — Она удивлялась себе, как это она так здорово, вполне естественно, рассуждает о такой проблеме, принимая на себя, пусть частично, ответственность за присоединение к заговору. — Нам придется миновать дверей двадцать, когда мы потащим его волоком, и кто-нибудь из постояльцев может услышать шум, или мы столкнемся с ночным дежурным. И даже если мы дотащим его до лестницы, то нам не затащить его вверх даже на один пролет…
— Можно бросить его на лестнице, — предложила Эйлен Мансинг. — Они не обнаружат его там до утра.
— Как вы можете так спокойно говорить об этом?
— Ну, ладно. И что ты предлагаешь? — резко спросила ее Эйлен, закипая. — Нечего стоять там и ухмыляться, учить меня чего нельзя делать.
Кэрол, удивившись ее словам, инстинктивно поднесла пальцы к лицу, чтобы убедиться, какое же у нее выражение. Она старалась говорить, преодолевая страх, и спазмы в горле искривили ей губы, а мисс Мансинг в ее нынешнем состоянии вполне могла принять это за улыбку.
— Живет ли на этом этаже кто-нибудь еще из труппы? — спросила Эйлен. — Кто-нибудь из мужчин?
— Нет, — ответила Кэрол. Их продюсер Сьюуорд уехал на пару дней в Нью-Йорк, а все остальные мужчины жили в другом отеле. — Да, мистер Мосс, — спохватилась, вдруг вспомнив, Кэрол, — живет здесь. — Мистер Мосс был партнером мисс Мансинг на сцене.
— Да он ненавидит меня, — призналась Эйлен Мансинг. — И живет он на десятом этаже. Причем в одном номере с женой.
Кэрол посмотрела на будильник, стоявший на ночном столике рядом с кроватью, совсем близко от этого побледневшего искаженного лица с полуулыбкой.
— Вот что я вам скажу, — продолжала она срывающимся голосом, начиная бочком продвигаться к двери. — Я вернусь в свой номер, там подумаю, что предпринять, и если что-то придумаю, то я…
Она, вдруг резко бросившись вперед, проскочила в гостиную мимо Эйлен Мансинг, которую ее хитроумный маневр застал врасплох, и стала поворачивать ручку на входной двери, но Эйлен, быстро оценив ситуацию, кинулась за ней и впилась своими острыми ногтями в запястье Кэрол.
— Минуточку, прошу тебя, — сказала умоляющим тоном она. — Нельзя же бросать меня вот так, одну.
— Но я не знаю, мисс Мансинг, чем могу вам помочь, — сказала Кэрол, так тяжело дыша, словно преодолела бегом длинную дистанцию, хотя в этой ярко освещенной комнате, уставленной вазами с цветами и корзинами с фруктами, ей было легче справиться с самой собою. — Я на самом деле очень хотела бы вам помочь, если бы только смогла. Но я…
— Послушай, — прошептала Эйлен Мансинг, не выпуская ее руки. — Не нужно истерик. Мы можем многое сделать. — Пошли со мной, сказала она, подводя Кэрол к кушетке. — Сядь, — стараясь ее успокоить, сказала она. — Не теряй рассудка. У нас куча времени. Для чего терять голову?
Кэрол, уступив Эйлен Мансинг, села на кушетку. Ей хотелось сказать, что она весьма сожалеет по поводу того, что случилось, но ведь это не ее, по существу, дело, не она пригласила к себе в номер знаменитого человека с больным сердцем в три часа ночи, не она десять лет водила дружбу с этой знаменитостью, у которой жена и дети жили в Палм-бич. Она испугалась, но все же ей было жаль Эйлен Мансинг, она не могла заставить себя уйти, бросить, оставить ее одну, в этой неразберихе цветов, фруктов, поздравительных телеграмм, один на один с неминуемым скандалом, рухнувшей карьерой.
— Может, выпьешь? — предложила Эйлен Мансинг. — Думаю, нам обеим нужно выпить, это придаст сил.
— Да, пожалуй.
Актриса налила в стаканчики неразбавленного виски, протянула один Кэрол. «Я очень хорошая подруга Эйлен Мансинг, — размышляла Кэрол довольно глупо, — мы часто сидим в ее комнате часами после спектакля, пьем, разговариваем, обсуждаем театральные проблемы, и я ей многим обязана, своим нынешним успехом, так как внимательно прислушивалась к ее советам…»
— Послушай, Кэрол, — сказала Эйлен Мансинг, усаживаясь рядом. — Нужно обязательно сделать одно, — его не должны обнаружить здесь, в моем номере.
— Нет, конечно, — согласилась с ней Кэрол, на какое-то сбивчивое мгновение почувствовав себя на месте Эйлен Мансинг. Конечно, никак нельзя допустить, чтобы обнаружили труп в ее номере. — Но…
— Нет, я этого не вынесу, — сказала Эйлен Мансинг. — Это означает, что мне конец. Уже было так много шума по поводу моего второго развода.
Кэрол не очень отчетливо вспоминала статьи в газетах о сыщиках, о каком-то дневнике, о фото, сделанных с помощью телеобъектива и продемонстрированных в суде, автомобильной аварии за несколько лет до этого, произошедшей на автотрассе в Мексике, о задавленном на грязной дороге дорожном рабочем. Полиция пришла к выводу, что за рулем был какой-то пьяный водитель, но не муж Эйлен Мансинг (который по счету, первый, второй или третий?), хотя они провели три дня в отеле в Энсенаде, записавшись в книге постояльцев под вымышленными именами.
— Они не выпускали на экран мои картины больше года, — рассказывала Эйлен Мансинг, большими глотками отпивая из стакана, на котором вздрагивали ее тонкие пальцы, — и, казалось, что они уже больше никогда не пригласят меня на съемочную площадку. Если об этом случае станет известно, — говорила она с горечью в голосе, — то все женские клубы на территории страны единогласно проголосуют, чтобы меня сожгли живьем на костре. Господи! — вздохнула она, полная жалости к себе самой. — Я постоянно наступаю на те же грабли. По-моему, я уже исчерпала свой лимит, — сказала она, — лимит всепрощения. Все со мной происходит шиворот-навыворот, не так как у людей. — Она жадно пила, словно испытывая жажду. — Если бы что-то вроде этого произошло раньше, на заре моей карьеры, то все обошлось бы. Было бы даже лучше. Мне такое было бы только на руку, помогло бы моей карьере. Если бы я была молодой девушкой, только начинающей свои выступления на театральной сцене, — продолжала с горечью своим хриплым голосом Эйлен Мансинг в этой просторной обитой плюшем комнате, — все говорили бы: «Нельзя так строго осуждать ее за это, ведь она молодая девушка, которая сама прокладывает себе дорогу в жизни. Вполне естественно, такой человек мог ее заговорить, заставить сделать, что угодно». Все проявляли бы ко мне повышенный интерес, все сгорали бы от любопытства, все только бы и говорили обо мне, все хотели бы видеть на сцене только меня, меня одну. Господи, — сказала она, чувствуя свою экстравагантность, — у меня было бы кое-что получше чемодана, набитого хвалебными рецензиями.