Полное собрание рассказов. 1957-1973
Звали его Хьюго Плейс — не знаменитый игрок, нет. Играл в трех командах, в хвосте таблицы дивизиона. Когда тренеры объявили, что намерены на следующий год обновить свои клубы, то прежде всего пытались обменять Хьюго и выставляли его на трансферт. Но, несмотря на появление в лигах новых команд и повышенный спрос на опытных игроков, Хьюго всегда удавалось оказаться в составе плетущихся команд началу нового сезона. Крупный, крепко сбитый парень, он всегда стремился научиться чему-то новому, к тому же любил играть в футбол и обладал еще одним преимуществом — тем, что тренеры обычно называют «расположением к разговору» с спортивными журналистами.
Обладая нормальным интеллектуальным уровнем (в колледже студент второго разряда «Б»), на поле позволял себя одурачить любого кто хотел. Возможно, это объяснялось его честностью и доверчивостью. Ложный замах противника — и он кидается, сбивая всех на своем пути, влево, а игра тем временем перемещается вправо. Внимание его намеренно отвлекают, а он с каким-то поистине религиозным рвением прикрывает обманщиков. Те же, кому на самом деле предназначалась передача, на большой скорости обходят его и прорываются в открытое пространство. Таким образом, постоянно блокируя не того, кого над и позволяя игроку с мячом запросто себя обегать, Хьюго добился незавидного рекорда по промахам в игре: за всю свою спортивную карьеру не перехватил ни одного паса. И тем не менее вполне справлялся со своими обязанностями на поле и все шло хорошо до этого досадного инцидента в Грин-бей.
Левый крайний Джонни Сматерс умел быстро ориентироваться на поле, «читая» любую игру, и, когда в дело приходилось вступать защите, рал, что было сил Хьюго, предупреждая, где произойдет очередной прорыв. Сматерс, игрок небольшого роста, недоверчивый и хитрый, с сильно развитым инстинктом самосохранения, очень часто оказывался прав, поэтому и у Хьюго в начале сезона все шло как по маслу, покуда он не почувствовал, что стал глохнуть именно на левое ухо — как раз с той стороны, где играл Сматерс: теперь он не слышал его подсказок.
После двух игр — он громко подсказывал Хьюго, куда нужно бежать, а тот сломя голову бросался в противоположном направлении, — Сматерс плюнул и вообще прекратил разговаривать с ним на поле, и после игры. Это очень обижало Хьюго, с его доброй, дружески настроенной душой. Сматерс ему нравился, и он, конечно, очень благодарен ему за помощь; хотел даже все честно рассказать ему о своем левом ухе; но боялся: узнают о его глухоте — сразу отчислят из команды, он в этом уверен. А пока не имел особого желания заниматься страхованием в конторе тестя.
К счастью для Хьюго, неприятности с ухом проявились в конце сезона, а его обычный уровень не столь высок, чтобы тренеры или публика сразу заметили резкий спад в эффективности его игры. Понимая, что половина мира звуков теперь ему недоступна, что нужно постоянно опасаться бесшумных противников слева и он не услышит ни подбадривающих возгласов, ни презрительных насмешек половины болельщиков на стадионе, Хьюго впал в мрачную задумчивость.
За пределами спортивной площадки, несмотря на мелкие оплошности, он довольно успешно справлялся со своим дефектом. На всех совещаниях команды всегда садился слева от тренера, чтобы слышать правым ухом; жену убедил, что ему гораздо лучше спится на другом краю кровати, не на том, где безмятежно почивал три года их совместной жизни. Сибилла, жена его, ужасно разговорчивая, предпочитала вести продолжительные монологи — одного легкого кивка мужа ей вполне хватало для общения. А на всяких сборищах Хьюго, незаметно мотнув головой, приводил правое ухо в положение «прием», что позволяло ему сносно выслушивать выступающего.
Однако с приближением лета и грозной неизбежностью предсезонной подготовки Хьюго совсем приуныл. Природа наградила его даром самоанализа, он не умел прибегать к заумным сравнениям, но теперь стал представлять себе, что левая часть его головы похожа на бутылку сидра с тугой пробкой. Ковырял в ухе остро заточенными карандашами, зубочистками и даже гвоздем (чтобы выпустить газ) но, кроме небывалой инфекции и недельного воспаления, ничего не добился.
Наконец, он приступил к осторожным расспросам — так мужчина, пытается достать адрес подпольного акушера, чтобы сделать аборт «подзалетевшей» его девушке, — и нашел одного специалиста, живущего на другом краю города. Дождавшись ежегодного отъезда Сибиллы к ее родителям в штат Орегон на две недели, договорился о приеме на следующий день.
Доктор Д. У. Себастьян, невысокого рода, круглый, как колобок, венгр, с чистенькими, пухленькими ручками и острыми, веселыми глазками, слыл большим энтузиастом своей профессии.
Любое заболевание, особенно в той области медицины, которую он избрал для себя, доставляло ему громадное удовольствие, а перспектива продолжительной, сложной, а порой и опасной операции приводила просто в восторг, наполняя неподдельной радостью.
— Замечательно! — все время повторял он, стоя на кожаном стульчике и осматривая ухо Хьюго. — Чудно, просто чудно!
Судя по всему, у него было не так много пациентов.
— Знаете, — объяснял он спортсмену, — никто в наши дни не относится серьезно к своим ушам, вставляя легкие инструменты замысловатой конфигурации ему в ухо. — Обычно все уверены, что у них отличный слух или что вдруг, ни с того ни с сего все поголовно вдруг стали мямлить нечто неразборчивое. А когда наконец начинают понимать, что слышат далеко не все, — увы, уже поздно и с этим ничего поделать нельзя. Вы благоразумный молодой человек, очень благоразумный, и правильно поступили, что обратились ко мне. Не помню, что мне говорила мисс Каттави по поводу вашей профессии.
Мисс Каттави — его медсестра: высокая, шести футов роста, грузная сто шестьдесят пять фунтов она казалось, брилась два раза на день. Иммигрировала из Северной Италии, и была уверена, что Хьюго играет в европейский футбол, чтобы заработать себе на жизнь.
Этот Пеле, — заявила она ему, — такие деньжищи загребает, — можно себе представить!
Доктор Себастьян ни разу в жизни не видел, как играют в американский футбол, выказывал несомненное нетерпение, когда Хьюго пытался ему объяснить, чем он занимается по воскресеньям, рассказать о Джонни Сматерсе, о том, что он не слышит угрожающего топота бегущих слева игроков, когда уходит в центр, чтобы предотвратить атаку. Врача крайне озадачило, когда Хьюго стал рассказывать ему, что с ним случилось в Грин-бей.
— Неужели этим занимаются люди? — недоверчиво спросил он. — И все ради денег? У вас, в Америке? — И продолжал зондирование, пофыркивая от удовольствия.
От него пахло мятой и новым, только что изобретенным антисептиком. Занимаясь своим делом, он то и дело принимался ораторствовать, хотя Хьюго многого не слышал.
— Мы далеко отстали от животных.
Эту фразу Хьюго услыхал отчетливо.
— Собака улавливает шум в таком диапазоне звуковых волн, который для человека — абсолютное безмолвие. Она слышит шаги человека по траве на расстоянии пятидесяти ярдов и рычит, подавая знак, в темноте ночи. Некоторые виды хищных рыб за милю слышат всплеск воды, производимый сардиной, — не говорю уже об акустической гениальности сов и летучих мышей.
Хьюго не имел абсолютно никакого желания слушать шумы в собачьем диапазоне волн или звуки шагов человека, идущего по траве. Его совершенно не интересовали всплески, производимые сардинами на таком удалении, и он не считал себя большим поклонником гениальных акустических способностей сов и летучих мышей. Все, что ему нужно, — это слышать на футбольном стадионе команды, подаваемые Джонни Сматерсом с левой стороны на расстоянии десяти ярдов, но он терпеливо слушал. После того, что сделали врачи с его больным коленом, он им всем по-детски верил; если доктору Себастьяну при восстановлении его слуха нравится восхвалять зверей в лесах и полях, птиц в воздухе, — он, Хьюго, готов вежливо его выслушивать и даже время от времени согласно кивать, как всегда делал, когда жена Сибилла заводила разговор о политике, мини-юбках или о своих подозрениях насчет жены Джонни Сматерса что она ведет себя нисколько не лучше прочих, когда команда отправляется на соревнования в другие города.