Полное собрание рассказов. 1957-1973
— Конечно! — ободрил его я.
— Просто уму непостижимо…
— Да, пожалуй, — согласился я.
— Мои тетки будут просто поражены.
— В самом деле? — Я старался ничем не выдать своего естественного любопытства.
— Но ведь есть ребята, которые занимаются этим каждый день всю жизнь, а?
— Да, я тоже слышал.
— Поразительно! — Он покачал головой и с волнением поинтересовался: — Сколько сейчас времени на твоих?
— Без десяти семь.
Он с беспокойством посмотрел на свои часы.
— На моих — без тринадцати. Как ты думаешь, мои отстают?
— По-моему, мои чуть спешат.
Он поднес часы к уху и внимательно прислушался к их тиканью.
— Нет, лучше завтра узнаю точное время и уж поставлю как надо. Приказал Уоткинсу быть возле отеля ровно в три. Знаешь, по-моему, он взволнован куда больше, чем я. — Губы его дрогнули в улыбке при мысли о том, как верен ему капрал Уоткинс.
— Скажи-ка мне, старик, — он вдруг слегка зарделся, — что мне нужно для этого знать?
— Ты о чем это? — переспросил я, удивленный его вопросом.
— Ну, я имею в виду… что-нибудь такое… особенное.
Я колебался, не зная, стоит ли ему что-то говорить. Потом решил, что для подробностей слишком мало времени.
— Да нет, ничего особенного.
— Поразительно… — повторил он.
Мы посидели молча, глядя друг на друга.
— Очень странно… — промолвил он.
— Что странно?
— В январе следующего года мне стукнет двадцать девять.
Я встал, надел галстук.
— Ну, я иду обедать. Пойдешь со мной в столовую?
— Нет, только не сегодня, старик. Сегодня мне кусок в горло не полезет.
Я кивнул ему, выражая свое сочувствие, — притворялся куда более чувствительным, чем был на самом деле, — и отправился в столовую. А Ронни вернулся в свой номер, писать письмо теткам — это он неизменно делал каждую неделю.
На следующее утро я дежурил, а мой сменщик все не приходил, явился только после двух. После ланча в офицерской столовой — уже стоял солнечный, жаркий день — я лениво направился к своему отелю, часто останавливаясь, чтобы полюбоваться ярко освещенными сентябрьским солнцем старинными зданиями и тихими улочками. Радовался, что опаздываю и не увижу, как Ронни отправится осуществлять свою любовную авантюру. Вряд ли ведь сумею сдержаться и не выпалить ненароком что-нибудь не то в столь важный для него момент, не испортить неловкой оговоркой или не сдержанной вовремя улыбкой великий, кульминационный час его любви.
Двадцать минут четвертого я оказался уже у отеля и только собрался войти, как вдруг из распахнутой двери навстречу мне вылетел Ронни. Весь в поту, в прекрасно отутюженной полевой форме, с красной физиономией, глаза, казалось, вот-вот выкатятся из орбит, а нижняя челюсть отвисла, — по-видимому, чтобы удобнее мычать. Схватив меня за руки, он смял мне рубашку, — в руках его чувствовалась какая-то безумная мощь.
— Где Уоткинс? — заорал он.
Я-то все прекрасно слышал, так как его лицо отделяло от моего каких-нибудь шесть дюймов.
— Что такое? — глупейшим образом пробормотал я.
— Ты видел Уоткинса? — Ронни орал еще громче и тряс меня изо всех сил. — Да я убью этого негодяя!
— Что случилось, Ронни?
— У тебя есть джип? — заревел он. — Я его отдам под трибунал!
— Ты же знаешь, Ронни, что у меня нет джипа.
Выпустив из своей железной хватки мои руки, он в два прыжка очутился посередине пустынной улицы, — при этом неистово вертел головой по сторонам, крутился на каблуках и смешно размахивал руками.
— Черт подери, никакого транспорта! Никакого проклятого транспорта! — Посмотрел на часы. — Двадцать пять минут четвертого.
Эти цифры донеслись до меня через глухое рыдание.
— Я добьюсь перевода в пехоту этой свиньи! — И, в два прыжка оказавшись вновь на тротуаре, принялся отплясывать нечто вроде степа, короткими шажками бегая взад и вперед перед входом в отель. — Уже десять минут, как я должен быть там!
— Ты звонил в гараж, Ронни? — осведомился я участливо.
— Он торчал там все утро, — заорал Ронни, — мыл свой проклятый грузовик! Час назад куда-то уехал… Скорее всего, веселиться! Раскатывает в Булонском лесу1 со своими дружками с этого гнусного черного рынка!
Такое обвинение, брошенное в адрес шофера, показалось мне несправедливым — обширные знакомства Уоткинса на черном рынке появились, лишь когда он стал служить у Ронни, — не хотелось в такой момент восстанавливать попранную справедливость, отстаивая репутацию отсутствующего водителя.
Ронни снова посмотрел на часы и застонал, как от острой боли.
— Возит меня вот уже полтора года, — вопил Ронни, — никогда не опаздывал ни на минуту — и вот тебе на! Именно в этот день! Другого не мог выбрать! Не знаешь, есть у кого из офицеров джип?
— Ну, — отвечал я с сомнением, — может, и сумею тебе его достать, если дашь мне час или больше.
— «Час или больше»! — Ронни дико захохотал — просто ужасным смехом. — Разве ты не знаешь, что к ней придут гости в четыре тридцать?! «Час или больше»! — Дико озираясь, он переводил взгляд с одного равнодушного фасада здания на другой, на тихую, безлюдную улицу. — Боже, что за народ! Ни тебе метро, ни автобусов, ни такси! Послушай, не знаешь ли кого-нибудь, у кого есть велосипед?
— Боюсь, что нет, Ронни. Мне так хотелось бы тебе помочь… выручить…
— «Помочь»… «выручить»… — повторил он, с рычанием поворачиваясь ко мне. — Не верю я тебе! Не верю ни одной минуты!
— Ронни, что ты… — упрекнул я его.
За все время нашего знакомства он произнес первое недружеское слово по отношению ко мне.
— Всем на все плевать! — орал он. — Тебе меня не одурачить!
Пот ручьями катился с него, лицо еще сильнее покраснело, прямо накалилось.
— Пошли вы все к чертовой матери! Ладно, ладно! — орал он бессвязно, энергично размахивая руками. — Я пойду к ней пешком!
— На это понадобится самое меньшее полчаса, — отрезвил я его.
— Сорок пять минут! — отрезал Ронни. — Но какая теперь разница? Если этот проклятый шофер явится — скажи, пусть едет следом за мной, ищет меня на улице. Дорогу он знает.
— Хорошо, — примирительно согласился я. — Желаю удачи!
Устремив на меня невидящий взор и тяжело дыша, он бросил в мою сторону короткое ругательство и побежал прочь. Я наблюдал, как он бежал — с трудом, шумно пыхтя — вниз по залитой солнцем улице, мимо закрытых ставнями окон: крепко сбитая фигура в хаки удалялась, становилась все меньше, а стук тяжелых ботинок по мостовой — все глуше, замирал вдали, растворялся в направлении Монмартра… Вот он завернул за угол, и улица снова обезлюдела, стало тихо, все замерло в яркой воскресной тишине…
У меня возникло вдруг ощущение вины, словно я мог сделать что-то для Ронни, но из-за душевной черствости и равнодушия ничего не сделал. Стоял перед отелем, курил, ожидая, не появится ли вот-вот Уоткинс на своем грузовичке. Наконец, в десять минут пятого увидел — выезжает из-за угла на улицу. Грузовичок тщательно вымыт, нет, надраен до блеска, — теперь по его опрятному виду никак не скажешь, что он принимал участие в военной кампании с самого ее начала и приехал в Париж с песчаных пляжей Нормандии.
С первого взгляда на восседавшего за рулем Уоткинса я понял, что он потрудился немало и над самим собой. Основательно, видимо, помучившись, так гладко выбрился, что даже ссадил розоватую кожу на лице; волосы под фуражкой напомажены и тщательно причесаны, на губах блуждает хитроватая, доброжелательная, многообещающая улыбка. С необычной лихостью подкатил он к отелю и остановился; на сиденье рядом с ним красовался громадный букет цветов.
Ловко выскочив из машины, Уоткинс молодцевато отдал мне честь, все еще добродушно улыбаясь.
— Ну вот, я приехал чуть раньше, но в такой день, как этот, лейтенант наверняка нервничает. Я-то думал, он уже вышел и ожидает меня здесь, на улице.
— Где, черт тебя побери, тебя носило, Уоткинс? — Меня все больше раздражало, что этот человек нравится самому себе и получает от этого идиотское удовольствие.