Полное собрание рассказов. 1957-1973
Он уж было прошел мимо, но вдруг остановился, решив пропустить стаканчик виски. Жена сообщила, что идет в кино и поэтому вернется не раньше одиннадцати тридцати, он устал, и ему совсем не улыбалось возвращаться в пустую квартиру и пить в одиночестве.
В ресторане был всего один посетитель, он сидел у стойки маленького бара, у самого входа. Все официанты давно разошлись по домам, а Джиованни сам менял стаканчики для него, наполняя их бурбоном1. Уизерби устроился в самом конце стойки, но их с этим посетителем разделяли всего два высоких стула — такой короткой она была. Джиованни подошел к нему поздороваться.
— Добрый вечер, мистер Уизерби.
Поставив перед ним стакан, бармен налил двойного виски, так, на глазок, не измеряя, открыл бутылку содовой, предлагая самому Уизерби сделать себе нужную смесь.
Джиованни был совсем не похож на итальянца: крупный мужчина, с суровым квадратным лицом и седыми волосами, с прической на прусский манер.
— Ну, как дела сегодня, мистер Уизерби? — поинтересовался он.
— Превосходно, — ответил тот. — По крайней мере, все было превосходно, когда я разговаривал с женой сегодня днем. Я только возвращаюсь с работы.
— Вы слишком много работаете, мистер Уизерби, — сказал Джиованни.
— Да, вы правы, — Уизерби отхлебнул большой глоток виски. «Ну что может быть лучше шотландского виски», — подумал он, мысленно благодаря его умельцев-производителей, ласково, с удовольствием поглаживая стакан теплой ладонью. — Что-то вы сегодня поздновато…
— Ничего, не беспокойтесь, — сказал Джиованни. — Мне некуда спешить. Пейте в свое удовольствие, пейте, сколько хотите.
Хотя он разговаривал с Уизерби, тому все же показалось, что в первую очередь эти слова он адресует посетителю, сидевшему у другого конца стойки. Положив локти на крышку красного дерева, тот держал двумя руками стакан, глядя в него с чуть заметной улыбкой, подобно ясновидцу, который видит что-то неопределенное и расплывчатое в стеклянном шаре, но все равно нечто очень приятное, доставляющее ему удовольствие.
Стройный, седоватый мужчина с вежливым интеллигентным лицом. Узкий, по моде, темно-серый костюм, яркая в полоску бабочка и застегнутая на пуговички сверху донизу оксфордская рубашка. На пальце левой руки Уизерби заметил обручальное кольцо. Он не был похож на таких завсегдатаев, которым нравится сидеть одним в баре и пить допоздна. В баре было полутемно, и у Уизерби возникло такое ощущение, что, будь сейчас здесь немного посветлее, он наверняка узнал бы этого человека: он мог оказаться тем, с кем они когда-то, пусть мимолетно, но пару раз встречались. В Нью-Йорке всегда так. Стоит некоторое время пожить в этом городе, и очень многие лица начинают казаться тебе мучительно знакомыми.
— Мне известно о ваших планах, — сказал Джиованни, — вы хотите переехать в деревню.
— В конечном счете, думаю, что да, — подтвердил Уизерби. — Если только удастся подыскать что-то поприличнее и не так далеко.
— Да, детям нужен свежий воздух, — продолжал Джиованни. — Заставлять их расти в городе, по-моему, нечестно по отношению к ним.
— Вы правы, — согласился с ним Уизерби. Его жена Дороти была на седьмом месяце беременности. Они женаты уже целых пять лет, и это будет их первенец, и ему всегда доставлял абсурдное, примитивное удовольствие разговор о деревенском здоровом воздухе, которым должен дышать его ребенок. — Ну, само собой, потом вопрос о школах… — Как все же приятно болтать всякую банальную чепуху о детях, если ты только уверен, что они у тебя обязательно будут.
— После того, как это произойдет, — сказал Джиованни, стоя перед ним, — думаю, мы потеряем вас как своего клиента навсегда.
— Ну что вы, — возразил Уизерби, — мы все равно будем время от времени к вам заглядывать, чтобы поесть.
— Мистер Уизерби, — донеслось до него вдруг. К нему обращался этот одинокий посетитель. — Можно поздороваться с вами?
Уизерби неохотно повернулся. У него не было настроения завязывать случайные беседы с незнакомцами. К тому же возникло мимолетное ощущение, что Джиованни не одобрял инициативы, проявленной этим человеком.
— Вы меня, конечно, не помните, — продолжил он, нервно улыбаясь. — Мы с вами встречались лет восемь или даже десять назад… ах, да… в моем магазине. — Он издал какой-то свистящий звук — прелюдию к смущенному смеху. — По сути дела, мне кажется, вы заходили два, а может, и три раза… Тогда возник вопрос о нашей возможной совместной работе, если я все точно помню. Потом, когда я услыхал, как Джиованни назвал вас по имени, я невольно подслушал, что поделаешь. Я… ну… я Сидней Госден.
Называя себя по имени, он понизил голос, как это иногда делают знаменитые люди, не желая продемонстрировать свою нескромность. Уизерби бросил взгляд через весь бар в сторону Джиованни, словно обращаясь к нему за помощью, но Джиованни в это время натирал до блеска стакан полотенцем, намеренно опустив глаза, по-видимому, не желая вступать в их беседу.
— Ах… да… да… — сказал Уизерби довольно неопределенно.
— У меня был, то есть и сейчас есть, магазин на Третьей авеню, — сказал Госден. — Антиквариат, украшение интерьеров. — Снова этот мягкий, свистящий, унижающий его достоинство смех, который и на смех-то не похож. — Это было тогда, когда я собирался заняться рядом домов неподалеку от Бикмэн-плейс, а вы обратились к моему другу…
— Да, да, конечно, — приветливо сказал Уизерби. Он до сих пор не мог вспомнить этого человека, как ни старался, но он отлично помнил этот случай. В то время он только начинал свою карьеру архитектора, и ему казалось, что удастся со всем справиться одному, когда до него донеслись слухи о том, что четыре старых здания на Ист-Сайде собираются соединить вместе и потом разбить на небольшие квартирки-студии. Какой-то человек из одной крупной фирмы, которая отказалась от этого подряда, сказал ему, что, может, все-таки стоит заняться этим проектом, и назвал в этой связи имя Госдена. Их беседа не отложилась твердо в его памяти — минут пятнадцать — двадцать довольно общего разговора в темном магазине, с незажженными бронзовыми лампами и сваленными в кучу, один на другой, старинными американскими столами. У него сложилось тогда впечатление о напрасной трате времени, о том, что он снова оказывается в тупике.
— Ну и чем все закончилось? — спросил он.
— Да ничем, — сказал Госден. — Вы же знаете, как у нас это часто бывает. В конце концов, они просто снесли с лица земли весь квартал и на его месте построили один из этих чудовищных девятнадцатиэтажных жилых домов. Просто отвратительно. Ваши идеи тогда произвели на меня сильное впечатление.
Сейчас он был похож на женщину на вечеринке с коктейлем, которая, загнав мужчину в угол, быстро тараторила, говорила ему все, что приходит ей в голову, только чтобы он не улизнул от нее в бар, не оставил ее одну, и тогда ей уже не удастся больше ни с кем поговорить за весь этот вечер, за всю свою жизнь.
— Я хотел пойти по вашим стопам, сделать такую же карьеру, — торопливо продолжал Госден. — Я тогда был абсолютно уверен, что вы самой судьбой призваны для великих свершений, но любой человек в этом городе постоянно занят какой-то чепухой, и, само собой, все его наилучшие упования… — Он осекся, безнадежно махнув рукой, так и не закончив витиеватой своей фразы. — Я уверен, что каждый день прохожу мимо возведенных вами зданий, этих монументов, поставленных в честь вашего таланта, не зная…
— Это не совсем так, — сказал Уизерби. — Я поступил на работу в одну большую фирму. — Он назвал ее Госдену, и тот понимающе, с серьезным видом кивнул, давая ему понять, с каким уважением относится к их заметным достижениям. — Я занимаюсь всякой мелочевкой.
— Все в свое время, — весело заметил Госден. — Значит, вы один из тех молодых людей, которые заталкивают нас, несчастных нью-йоркцев, в эти холодные, поблескивающие стеклом клетки.
— Ну, я не так уж молод, — возразил Уизерби, мрачно размышляя о том, что это на самом деле так. А этот Госден мог быть старше его лет на десять — самое большее. Он допил свой стакан. Ему не нравились манеры Госдена — он был человеком словоохотливым, навязчивым, женоподобным, и от этого Уизерби было не по себе. — Ну, — сказал он, вытаскивая бумажник, — думаю, мне…