Раб
Приготовления к отправке парома продолжались долго. Прибывали все новые пассажиры. К переправе готовили лошадей, коров, быков, даже овец. Среди криков мужиков, ржания, мычания и рева посланец беседовал с Яковом о том, как ему жить дальше. Поскольку вот-вот придет Мессия, зачем оставаться в Польше? Поселиться на земле израильской - это богоугодное дело. Евреи там первые пойдут навстречу Избавителю. Кроме того в восточных странах евреям дают возможность дышать. В Стамбуле, в Измире, в Дамаске, в Египте много богатых евреев. Ученость там в большом почете. Правда, и там бывают преследования и наветы, но о таких бедствиях, как здесь, в Польше, никто не слыхал. И поскольку Яков уже провинился перед здешней церковью, а также евреи не без основания восстановлены против него, было бы хорошо, если бы он смог перевезти ребенка на израильскую землю и там поселиться. Ученые таи получают содержание. Но если Яков захочет заняться торговлей или даже каким-нибудь ремеслом, он будет для этого иметь полную возможность. Конечно, трудно будет на корабле с младенцем. Но после зимы, к лету, ребенок, Бог даст, уже не будет таким крошечным.
Посланец говорил намеками, по которым следовало бы догадаться, что Мессия уже здесь, на земле, в телесном образе, и что знатоки каббалы уже знают, кто он и когда объявится.
- На моих устах лежит печать. Умному достаточен намек...
Сказал он еще что-то, но в это время паром отчалил от берега. Сквозь шум Яков услышал:
- Мы еще доживем до часа избавления! Ждать осталось недолго!...
Яков стоял и смотрел, как паром удаляется. Среди пассажиров евреев не было видно, единственным был посланец с белой бородой, в белом капоте, в необычайном головном уборе. От него веяло Библией, Иерусалимом, сказаниями о Стене плача и гробнице Рахили. Кто знает, может он и есть Мессия? пришло Якову на ум. Он стоял и ждал, покуда паром не пристал к противоположному берегу. В кармане он нащупал два злотых. На Якова ниспосланы были с неба неслыханные беды и великие утешения. Там, наверху, небесные силы играли с ним...
Яков глотал слезы, то и дело вспоминая Сарру. Он не был даже при ее погребении, не сказал даже кадиш на ее могиле. Глаза его сделались влажными. Он, Яков - ее убийца! Страсть - это разбойник. Страсть убивает! кричало в нем. Он вернулся в каморку и сел на топчан. Ребенка мне нельзя потерять! - твердил он себе. - Я должен его вырастить! Он должен знать, кто была его мать и как она ушла из жизни...
Яков растянулся на рядне, накрылся рваным одеялом и задремал. Он лежал в забытьи словно больной. Боль от того, что с ним произошло не ослабевала, а усиливалась. Лишь теперь он в полной мере ощутил свое горе, почувствовал, как велика его любовь к этой женщине, которая была по натуре так чиста, так праведна. Она была добра, умна, уступчива, набожна, без единой капли горечи. Даже во времена самой страшной нужды и опасности она никогда его ни в чем не упрекала, всегда была терпелива и полна любви к нему. - За что это ей, за что?! - спрашивал себя Яков. Столько женщин рожают благополучно, а ей надо было умереть. Яков мысленно сравнивал ее с праматерью Рахилью, женой праотца Иакова, которая умерла по дороге в Евфрат. Самые любимые всегда умирают рано... Так оно, наверное, было испокон веков...
Он было уснул, но тут же встрепенулся. Горе разбудило его. - Я был к ней недостаточно добр! - упрекал он себя. - Я не должен был допустить, чтобы она притворялась глухонемой и была вынуждена выслушивать от баб ругань и насмешки. Мне следовало уйти с ней на Восток или куда-нибудь еще. Когда она была беременна, я слишком много времени уделял аренде. Не раз ночью она просила поговорить с ней еще немного, рассказать что-нибудь из Библии и Талмуда. Но я хотел спать... Случалось даже и повздорить. Однажды, в пылу гнева, он обозвал ее "Бжикихой". Она тогда залилась слезами... О, горе, мы не умеем щадить тех, кого любим! - рыдало внутри Якова. - До нас это доходит лишь тогда, когда уже слишком поздно... - Если бы я хотя бы мог быть у ее могилы!... Дикая мысль пронеслась в его голове: выкопать из ямы ее тело и взять с собой... Он хотел смотреть еще и еще на ее лицо - даже на мертвое... У него была потребность говорить с ней, рассказать ей как велика его тоска. Посланец в разговоре между прочим сказал о том, что Якову надо будет жениться хотя бы для того, чтобы у ребенка была мать. Но от одной этой мысли у Якова по спине прошел холод и к горлу подступила тошнота. Он звал, что больше никогда не сможет приблизиться, пусть даже к самой прекрасной женщине...
Да, наступил час расплаты! Якову не пришлось дожидаться ада. Он уже сейчас жарился на раскаленных углях, лежал на шипах, падал из снега в огонь и из огня в снег. Ангелы зла уже полосовали его тело жгучими розгами. Ох, больно! - стонал Яков. - Так и надо, пусть болит!... И его осенило, кем ему следует стать. Отшельником, который не ест мяса, не пьет вина, не спит на кровати. Он должен заплатить за свои грехи! Зимою окунаться в холодную воду, а летом валяться на жгучем и колючем, подстав-; лить свое тело жаркому солнцу, отдавая его на съедение мухам и комарам. Всю свою жизнь с этого Мгновения он посвятит покаянию. До последнего дыхания будет замаливать свои грехи и молить о прощении у Бога ну святой души, которую он замучил... Больше ему ничего не осталось делать... Быть может такой образ жизни сократит его срок на постылой земле и он сможет скорей вернуться к той, перед которой так бесконечно виноват...
2.
Когда наступили сумерки, Яков вышел на дорогу, ведущую в Пилицу. Поздним вечером он был там. Ставни повсюду были уже закрыты. Городок спал. В небе сторожила почти полная луна, а подле нее дневным светом далекого мира сияла звезда. Пилицкие евреи уже построили кущи, покрыли их зелеными ветками. Изредка попадалась куща еще не покрытая валежником, а то и недостроенная. Яков шел, и за ним сбоку следовала его тень. В руке у него была дубовая палка, в кармане - нож, который дал ему паромщик Вацлав. Яков не собирался отдавать себя в руки драгунам или другим насильникам. Он готов был расправиться с тем, кто посягнет на его жизнь.
Миновав базар, он очутился возле дома, в котором умерла Сарра. В окнах было темным-темно. Значит, покойницу уже вынесли. Некоторое время Яков стоял перед дверью, охваченный мальчишеской робостью. У него было такое чувство, будто покойница находится в доме, - не тело ее и даже не душа, а нечто страшное, бесформенное, способное вызвать ужас даже у близкого человека. Он толкнул дверь, и она распахнулась. Комната при лунном освещении походила на сарай. Она была опустошена, забросана соломой, тряпьем. Как видно, труп обмывали тут же на месте. Унесено было все: одежда, вещи, даже горшки из печи. На кроватях валялись пустые сенники без простыней. На Якова дохнуло запахом гнилья и еще чего-то неприютного и удушающего. Точно мертвец, которого отсюда вынесли, был при жизни суровым, враждебным и оставил после себя лишь страх, от которого кровь стынет в жилах. Даже холод был здесь не осенний, а уже зимний. Что со мною происходит? Почему я ее боюсь? Она ведь мне ближе всего на свете - упрекал себя Яков. Дверь он оставил открытой. Сердце его отчаянно колотилось, трудно было дышать.