Раб
- Таскаются по ночам, а потом будят больных людей, чтобы им ноги поотнимало!
- Не проклинайте, женщина, вы еще успеете выспаться.
- Разве что в могиле...
- Кто вы такой? Откуда? - спросил тот, кто принес Якову солому. Он лежал на топчане возле Якова.
- Я приехал из Эрец Исраэль.
- Это вы реб Яков? - воскликнул тот с изумлением.
- Да, я.
- Как это, никто не пригласил вас к себе? Здесь слышали о вас. Помилуйте, вы ведь здешний! Вы меня не знаете, но я знаю вас! Помню как сейчас: вы пришли сюда и стали меламедом. Мой ребенок учился у вас грамоте.
- Это не тот Яков! - отозвалась еще одна женщина.
- Тот же. Это я.
- Недаром Пилицу называют Содомом, - сказал сосед. - Хотя даже в Содоме был Лот, который взял к себе гостя.
- Как зовут вас, реб еврей? - спросил Яков.
- Меня? Меня зовут Лейбуш-Меир.
- Реб Лейбуш-Меир, надо предполагать хорошее, а не плохое. Оттуда вы взяли, что меня не хотели пригласить ночевать? Ничего подобного! Несколько человек звали мегя к себе, но у меня уж такой обычай, - я ни к кому не хожу. Чем плохо здесь?
- Пускай враги мои лежат в богадельне! - отозвалась еврейка, которая только-что проклинала Якова.
- Этот человек, наверное, знает, что делает - сказал Лейбуш-Меир. Все они не местные. Пришли в Пилицу черт знает откуда. А я здесь с первого дня. Когда я прибыл в Пилицу сразу после резни, тут было всего три дома. Гершон уже держал аренду, но здесь нельзя было набрать даже миньян. Жена моя вместе с двумя детьми погибла. Я остался с одним мальчиком Менашей. Он тоже умер, но это случилось позже. Я был столяром. Работы хватало. Был у нас учитель для малышей, но накануне вашего появления он покинул наш город. Собирались привезти учителя с другого берега Вислы, а тут пришли вы. Мне кажется, это было вчера. Что они знают, эти чужие? Мой мальчик учился у вас. За несколько месяцев он сделал большие успехи. От отдельных букв он вскоре перешел к чтению. Ну а потом вы стали арендатором и все та- " кое. О вас много говорили. Совсем недавно я здесь рассказал всю эту историю. И что это вы сюда пожаловали из такой дали?...
Яков ответил не сразу.
- Я приехал на могилу моей жены.
- Разве есть могила? Могильщики и следа не оставили. Не думайте, реб Яков, что никто не был на вашей стороне - оживился еврей. - Я был на том совете на исходе Иом Кипура у раввина, зятя Гершона. Хотя я всего лишь столяр, меня всегда звали на советы общины. У меня ведь был свой заработок. Притом я слегка заглядываю в книги. Одним словом, я стоял у двери и слышал все, что вы тогда рассказывали. Каждое слово. Я хотел сказать: люди, не будьте злодеями! Он уже и так достаточно наказав. Но Гершон - чтоб его из могилы вышвырнуло! - не давал мне открыть рот. А раввин!... Разве он мог иметь собственное мнение? Раввином, фактически, был Гершон. Это он донес на вас священникам. Я это буду утверждать даже перед небесным судом. Когда Гершон узнал, что вы были и забрали ребенка, он Мокше-Посла ругал последними словами. Скажите, ребенок жив?
- Он уже отец троих детей.
- Где?
- В Иерусалиме.
- Как это вы с младенцем добрались до Иерусалима?
- Долго рассказывать.
- Меня хотели принять в общество погребальщиков, но я не захотел быть холуем у Гершона. Покойницу даже не убрали как следует. Выкопали яму и бросили ее туда, как, не в пример будь сказано, подохшую скотину. Я был при этом, - стоял там. Служка хотел сказать кадиш, но Гершон не дал. Перед этим они очистили ваш дом. Все забрали. Даже веник. В городе говорили, что в доме у вас они украли деньги, которые вы спрятали.
- Да ладно, я уже давно им простил.
- Вы, может, и простили, но Бог не прощает. На небе все записано, каждая мелочь. Не прошло и году, и Гершон слег. Он и так был пузатый, а тут его раздуло точно бочку. Так, что его невозможно было накрыть одеялом. Он икал так громко, что слышно было в другом конце города... А жена ваша, Сарра, рай ей небесный! - ей не лежалось в могиле. Возможно, я не должен вам этого рассказывать, но надо знать правду. Она навещала женщин в их снах и говорила: "Я лежу нагая!" Видели также, как она бродит вокруг дома, где умирала, и никто не хотел туда вселиться. Я туда как-то зашел. Это было уже на другое лето. Внутри было холодно, как в месяце швате. Из всех углов дуло. Чувствовалось, что она здесь и оплакивает свою судьбу. Наконец, поселился гой.
- Этого дома теперь нет, - сказал Яков.
- Нет. Он сгорел. Вдруг, однажды среди ночи, он сгорел как соломинка. Женщины клялись, что видели среди пламени ее силуэт.
- Чей?
- Вашей жены.
5.
На рассвете Яков проснулся. Тяжесть давила сердце. Внутри него все как бы набрякло. Руки и ноги лежали на соломе, будто чужие. Что это, со мной? Кажется, я заболел. Язык был обложен, голова - тяжелой, точно камень. Случалось, что Яков недомогал, но никогда это не было так, как теперь. Только вчера я был вполне здоров! - удивлялся Яков. Хотел сесть, но и на это не было сил. Он удивленный и глядел в окно, как на востоке багровым шаром всходит дневное светило. Обычно восход солнца наполнял его бодростью. Но на сей раз зрелище это не подняло его духа. В сегодняшнем восходе не было свежести. Неужели это из-за грязных оконных стекол, - думал Яков, или это у меня помутилось в глазах? - Он чуть приподнялся и осмотрелся вокруг. На полу валялся мусор. На топчанах и соломенных подстилках лежали старые, больные, парализованные, с кривыми лицами и стеклянными глазами. Кто храпел, кто издавал хрипение, кто свистел носом, а кто бормотал во сне. Яков снова сомкнул веки. Он не спал, но увидел Сарру. Перед ним возник ее образ, объятый светом. От нее исходили сияющие лучи, словно она вобрала в себя всю радость солнечного восхода. Она улыбалась ему улыбкой матери, жены и глядела на него с какой-то особенной, новой для него любовью. Она сказала:
- Поздравляю тебя, Яков! Мы достаточно долго были в разлуке... Он приподнял веки и понял: настало его время. Вот как, - пробормотал он приехал сюда умирать... Не суждено было мне лежать в Святой земле... Удел его был горек. Там у него были сын, внуки. Бениамин-Элиэзер даже не будет знать, что ему надо говорить кадиш. Но Яков не роптал на Всевышнего. Если это угодно в небесах, значит, так тому и быть. Все, что творит Господь Бог - оно к лучшему. Яков бросил взгляд на мешок, в котором лежал его талес, тфилин и несколько книг, взятых с собой: молитвенник, Хумаш и Мишна. Как произносить здесь святые слова? - спросил он себя. Он хотел помолиться, но губы не слушались. Пересилив себя, стал бормотать псалом, но избегал произносить имя Всевышнего. Он то впадал в дремоту, то снова открывая глаза.