Узлы
Какого черта...
Ветер хлестнул его по лицу вырванной из рук прохожего газетой. Васиф зажмурился, протер глаза.
И увидел Пакизу.
Она стояла у киоска и пила газировку. С непокрытой головой, щурясь от ветра. Маленькая, ладная. Пряди мягких длинных волос, перехваченных над лбом узкой темной лентой, трепетали на плечах. Вот направилась навстречу подходившему к остановке автобусу. Сейчас уедет! Васиф прибавил шагу. Когда он добежал почти до самой остановки, автобус уже двинулся. Уехала! Не успел. Он снял шляпу и, подставив ветру взмокший лоб, уже не спеша побрел дальше. Теперь все равно, теперь спешить некуда. Теперь все...
Пакиза стояла почти на прежнем месте, но уже не одна. Высокий мужчина в легком чесучовом костюме старался загородить ее от ветра. Васиф увидел ее закинутое порозовевшее лицо, темные стрелки густых ресниц. Смеясь, она все пыталась отнять свою руку у собеседника. Каждый порыв ветра сближал их. Пакиза покачивалась на тонких высоких каблучках, а юноша чуть приподнимал плечи, словно готовясь защитить, укрыть ее от ветра, от людей, спрятать от чужих взглядов.
"Уйди, вырви свою руку! Оглянись, я здесь, рядом! Я, которому ты нужней всех на свете. Я шел к тебе столько дней, я так ждал тебя, оглянись! Кто он тебе? Товарищ, возлюбленный? Неужели я опять опоздал? Неужели это для таких, как я, увальней, сказано: "Рано женившийся и рано пообедавший никогда не пожалеет?" Я должен увидеть его лицо..."
Нахлобучив шляпу на самые брови, он зашел сбоку. И сразу узнал крупный смеющийся рот под тонкими усиками.
Поезд "Москва - Баку", купе... Тот самый, он тогда так же держал ее за руку, не решаясь при Васифе сказать какие-то последние слова.
"Просто товарищ по институту, Рамзи... Случайно встретились в Москве", - объяснила позже Пакиза. А он поверил, глупец. Поверил сиянью ее глаз, вообразил черт знает что. А вдруг она, поддавшись чувству жалости, просто мимоходом, с присущей женщинам сердобольностью подарила ему кусочек тепла и надежды, как дарят милостыню - подадут и забудут... А адрес? А просьба написать, позвать, если будет худо?
"Просто товарищ по институту"... Нет, он должен хоть раз увидеть ее, заглянуть в глаза, спросить... О чем спросить? Не хватало еще совсем потерять голову. Почему он так долго не отпускает ее руку, этот "просто товарищ"?
Подошел автобус. Беспорядочная толпа хлынула в обе двери. Последними пробились к подножке Пакиза и Рамзи.
Автобус тронулся. Ветер швырнул копну темно-золотистых волос в лицо Рамзи, и Васиф заметил - Рамзи не отвернулся, не сделал попытку стряхнуть их, наоборот, зажмурился, подался вперед.
Уйти, убежать, уехать в Кюровдаг сейчас, сию же минуту. Взять такси, отдать всю получку и уехать. Однако ноги словно приросли к асфальту. Подходили и уплывали в сумерки автобусы, а он все стоял, комкая шляпу, не было сил даже ответить, огрызнуться в ответ на грубые случайные толчки, не было желания вернуться к тетке, где всегда ждал ужин и уют и беззлобная воркотня.
На промысел он возвращался на рассвете. От станции вез его старый скрипучий автобус. Что-то напевал вполголоса то и дело зевавший шофер. С ветрового стекла вызывающе улыбалась лиловым ртом полуголая красавица. На ухабах вздрагивали, мотая головами, дремлющие пассажиры.
Васиф равнодушно смотрел на яркую осеннюю прозелень холмов. Еще недавно каждое возвращение на промысел было немножко праздником, нетерпеливым ожиданием новизны. Еще недавно его восхищала пробуждающаяся на рассвете степь с таявшими клочьями тумана, звонким пересвистом птиц, с запахом дыма пастушьих костров.
А сейчас... Что хорошего можно увидеть в гнетущем однообразии дороги? Пылища, серость, скука.
Автобус мотнуло из стороны в сторону. Качнулась, улыбаясь лиловым ртом, полуголая красавица. Монотонно пел шофер. Васиф откинулся на сиденье, закрыл глаза. Ничего бы не видеть, не слышать.
8
На промысле его ждали неприятности. Неожиданно закапризничала девятая буровая. Скважина вопреки всему вдруг стала выталкивать воду, которую закачивали в нее под давлением в триста атмосфер. Ее обработали кислотой, установили строгий гидравлический режим. Пласт не снизил давления. Разумеется, теперь не могло быть и речи об уменьшении диаметра штуцера. Как больной, упрямо, капризно противодействующий предписаниям врача, девятая буровая не поддавалась лечению. Выбрасывая огромный поток нефти, скважина теряла давление. Вот-вот иссякнут ее силы, и в пласте останется недосягаемым богатство, к которому столько лет пробивались люди.
Покусывая губы, Васиф ломал голову в поисках выхода. Лучше всего, наверное, выждать, посмотреть, что еще выкинет буровая. Но ждать он не мог. В нем, как это обычно случалось в трудные дни неудач, уже вызревала упрямая решимость. Так было всегда. Чем тяжелее, чем горше, тем собранней и упрямей шел он навстречу неминуемому, будто торопился принять удар, не дожидаясь, пока навалится, согнет беда.
- Что делать? - хмуро спросил его пожилой, заросший щетиной рабочий. Вторые сутки не спим.
- Продолжайте накачивать воду. Другого выхода пока нет.
Целый день он просидел в конторе, листая документацию, восстанавливая в памяти все, что знал о пластовом давлении. Первым запротестовал Гамза. Делал он это осторожно, мягко, но Васиф всем своим обостренным чутьем улавливал затаенную недоброжелательность. Каждый час звонил на буровую Амирзаде и, подробно выспрашивая у Васифа обстановку, коротко бросал:
- Посмотрим, подождем. Продолжай качать.
Он вроде бы поддержал Васифа. Но вот часа два назад его старенькая "Победа" снова вынырнула из-за холма. Управляющий потолкался на буровой, выкурил три папиросы подряд и уехал, не сказав ни слова. Самолюбиво промолчал и Васиф.
С утра еще заладил нудный, моросящий дождь. Вспомнился такой же день давно это было, девять лет назад. Тогда он вымок до нитки, пряча под плащом рюкзак с образцами пород. Бодрый, даже ни разу не чихнув, помнится, вернулся к стоянке разведчиков. А сейчас ныли ноги, ломило в суставах. Обжигаясь, он выпил несколько глотков спирта, но озноб не проходил. Надо бы забежать к врачу, попросить кальцекс, что ли. Нет, лучше не поддаваться, тем более что и другим не легче. Да и времени нет.