Узлы
- Гасанзаде? Лучше. Гораздо лучше. Вы успокойтесь. Только не сейчас. Подождите в приемной! И обязательно халат...
Пакиза благодарно кивнула и поплелась в приемную... Первой, кого она здесь увидела, была Сима. Что-то нехорошее шевельнулось в душе. Сима стояла спиной к ней у окна, по девчоночьи стройная, гибкая, как ящерица, в узком зеленом платье. Как не похожа была она сейчас на ту неуклюжую, в сапогах и комбинезоне Симу, в платке, надвинутом на самые брови. Такой она привыкла видеть ее на промысле.
Тогда еще запомнились продолговатые глаза, насмешливый, изогнутый в уголках рот.
Пакиза ревниво оглядела всю ее, от тонких каблуков до коротких пушистых волос. Зачем она здесь? Кто ее просил? Что это, официальный визит больному начальнику или... Это платье... И яблоки в кульке. Где она успела раздобыть такие сочные яблоки? Неужели?.. Анонимное письмо. "Он и с тобой поступит так же, как со мной..." Надо увидеть ее лицо. Господи, я схожу с ума... Я хочу увидеть ее лицо. Подойти? Чтоб обменяться ничего не значащими любезностями? Какая глупость. Я хочу увидеть ее лицо.
Пакиза пересекла приемную и, обогнув неуклюжий фикус с редкими чахлыми листьями, коснулась тонкого плеча. Сима дернулась, как от электрического тока:
- Что вам?
Пакиза чувствовала, что краснеет от стыда и неловкости.
- Вы к Васифу... Товарищу Гасанзаде?
В глазах Симы, цвета спелого камыша, медленно гасли холодные искры. На скулах заиграл румянец.
- Да. А что?
Пакиза совсем растерялась. Улыбнулась как-то жалко, пробормотала растерянно:
- Я тоже...
"Зачем было начинать этот унизительный разговор. А она, оказывается, красива, эта Сима".
Сима улыбнулась уголками изогнутых губ:
- А что?.. Вам не нравится это? Может, выйдем пока на улицу?
Резкая прямота Симы обескуражила Пакизу. Она покорно пошла за ней до скамьи, стоявшей у края тенистой аллеи.
- Вы... вы любите его? - с трудом выдохнула Пакиза.
- Вы много хотите знать. Ну... допустим. Глаза Симы смотрели, спокойно, с достоинством, а губы все выгибались в улыбке.
"Издевается она надо мной, что ли?"
- Я ехала... Волновалась. И вот сейчас думаю, думаю! Может... нам не надо к нему вместе?
- Нет, почему же. Ему должно быть приятно, - невеселым голосом ответила Сима. - А все приятное, как говорят врачи, помогает быстрому исцелению.
"Она издевается надо мной. Как она смеет!" У Пакизы высохли губы. Перед глазами снова запрыгали строки письма...
- Не знаю... Не знаю. Я, кажется, раздумала. Передайте привет, скажите - пусть поправляется.
Еще немного, и она разревется перед этой дерзкой молодой женщиной.
- Пожалуйста. В отличие от вас, я уверена, он будет рад моему приходу. Вы знаете, ему было бы гораздо хуже. Это я высосала яд. Я. Врач, который делал укол, похвалил меня.
Сима разгладила платье на коленях. Пакиза увидела ее руки. Некрасивые, почти мужские руки эти, видно, никогда не знали маникюра. В ссадинах, с коротко остриженными ногтями, они казались почти грязными от загара и трещинок.
Пакиза невольно подобрала в кулак свои холеные наманикюренные пальцы. Ей почему-то стало легче. Было что-то прямое, честное в сильных, грубоватых ладонях Симы.
- Так и передайте. Пусть поправляется. А я, может, потом... Мне кажется...
Сима вскочила резко, зеленым вихрем крутанулось платье.
- Не знаю, что вам там кажется... Но сейчас не время валять дурака. Не умею я всякие благородные фигли-мигли разыгрывать. Пошли!
И, взяв слабо сопротивлявшуюся Пакизу за руку, она почти потащила ее по ступенькам входа в приемную,
- Одевайтесь!
Сунула Пакизе в руки халат, взятый у медсестры, облачилась сама в какой-то балахон с завязками и, подхватив забытую Пакизой сумочку, неумело затопала на высоких каблуках по дорожке коридора.
Визит Балахана был короткий - он деловито осведомился о состоянии Васифа, зачем-то потрогал пружинный матрац, рассказал пару анекдотов и, строго-настрого приказав Васифу не торопиться с выпиской; беречь здоровье, выплыл из палаты,
"Вот опять, - с раздражением подумал Васиф, - кажется, ничего плохого человек не сделал. Наоборот, узнал о беде, специально гнал машину из города. Почему же меня раздражает даже звук его голоса? И на душе мутно - лучше бы не приходил. Неужели меня раздражает его удачливость, легкость, неизменное жизнелюбие? Да, да, он удачлив, за что ни возьмется - все складывается как его душе угодно".
Удачливость... Чем иначе объяснить этот случай с газетой? Свежий номер "Коммуниста" принес ему Myстафа прямо на буровую. "На, почитай. Тебе полезно". - "Ты что, добровольно в почтальоны записался?" - пошутил еще Васиф. Мустафа ушел, не ответил на шутку, В перерыве Васиф развернул газету и увидел статью Балахана, разверстанную на два подвала. "Ширван сокровищница черного золота". Вот и тогда... Читал, вроде все правильно, даже цитаты хрестоматийные, как кирпичи, подпирают каждый абзац. А прочел, и такое же смутное раздражение не покидало его целый день. Все правильно. Ширван - кладовая нефтяных ресурсов. Но об этом ведь каждый школьник уже знает. И о перспективах, и об энтузиазме изыскателей знает. И портреты первых проходчиков все газеты печатали. Но Балахан так часто, чуть ли не через строчку писал "мы", "мы", "мы". Мы открыли. Мы решили. Мы взяли обязательства. Мы дадим к концу пятилетки родине... И за этим "мы" представлялся крупный ученый, не позволяющий себе ни разу сказать "я". Но "я" читалось, угадывалось, звучало веско, авторитетно.
Здорово это у него получилось. А на деле что он знал о Ширване, Балахан? Справками и отчетами замучил все управление. А-а-а, вот для чего нужны были ему эти бумажки, над которыми допоздна сидел Амирзаде. Вот кто имеет моральное право на это значительное "мы". Человек, знающий Ширван на ощупь и по запаху, каждую пядь земли. Через несколько дней встретив Балахана на промысле, Васиф ни словом не обмолвился о статье. Поговорили о том о сем... Васиф торопился в лабораторию. И тут Балахан не выдержал.
- Занят ты, вижу, даже вон побриться сегодня не успел. Газеты хоть просматриваешь?
- Ты это о чем? - прикинулся Васиф.
- Статью мою... Целый месяц ходили за мной корреспонденты.