Вспышка. Книга вторая
– Почему я не там? – тихо переспросила Дэлия. скорее для себя, чем для Пэтси. В глазах ее появилось отсутствующее выражение. – Это очень хороший вопрос. – Она медленно кивнула своим мыслям. – Он и мне дает пищу для размышлений. – Она поднялась на ноги. – Пожалуйста, Пэтси, иди домой. Отправляйся обратно в постель. Мне еще надо столько всего упаковать.
– Дэлия…
– Разговор окончен, – холодно промолвила Дэлия. – Или я должна напомнить тебе, что в качестве моего агента ты обязана поддерживать меня и работать только на меня? Я что-то не припоминаю, чтобы тебя нанимали представлять интересы Жерома Сен-Тесье.
Пэтси пораженно уставилась на нее.
– Я… я вижу, что ты расстроена, – поспешно проговорила она. – Знаешь что, кук… Дэлия. Думаю, мне лучше уйти, чтобы ты могла спокойно обо всем подумать. – Она наклонилась за своими туфлями и, с трудом натянув их на распухшие ноги, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла как гримаса. – Что скажешь, если мы снова поговорим обо всем через пару дней, когда обе успокоимся?
После того как Пэтси исчезла так же внезапно, как и появилась, Дэлия почти улыбалась. Она прекрасно понимала причину поспешного ухода Пэтси. Все сводилось к самому низменному знаменателю – долларам и центам. Причитающиеся Пэтси комиссионные с двух с половиной миллионов составят кругленькую сумму в четверть миллиона, и с Жеромом, и без. Пэтси прекрасно понимала, что для нее важнее. Она не собиралась жертвовать курицей, которая несла для нее золотые яйца, – и уж особенно из-за споров на религиозные или политические темы.
«Поведение, достойное настоящего агента», – подумала Дэлия. Она вздохнула, качая головой. Так всегда бывает с агентами. Можно не сомневаться, они пойдут на что угодно: будут кувыркаться, устраивать фейерверки и даже продадут собственную мать, если это понадобится для того, чтобы получить свои комиссионные. И именно это и сделала сейчас Пэтси. Она отступила только потому, что ее комиссионные оказались в опасности, а вовсе не из-за своих идеалов, касающихся Израиля или ее религии.
Два часа назад зашло солнце, и в большой комнате, напичканной коммуникационным оборудованием стоимостью в полмиллиона долларов, стоял полумрак: управляемые электронным устройством шторы цвета шампанского из шелка-сырца скрывали сверкающий огнями Манхэттен. Наджиб Аль-Амир никогда не переставал поражаться этому зрелищу, и это был один из тех крайне редких дней за все время его пребывания в Нью-Йорке, когда он отгородился от мерцающих городских огней. Он смотрел видеопленку одного из первых фильмов с участием Дэлии Боралеви под названием «Иметь и удержать» на большом проекционном телевизионном экране «Сони» и еще три другие одновременно идущие пленки на других встроенных рядом телемониторах и не желал, чтобы панорама, открывающаяся из окна – пусть даже на мгновение, – отвлекала его орлиный взор от экранов.
На одном из мониторов поменьше шла пленка, представлявшая собой подборку крупных черно-белых планов из всех старых фильмов с участием Тамары.
На экране прямо под ним демонстрировались фотографии из газет, записанные на видеопленку интервью и выпуски новостей, на которых был запечатлен Дэни Бен-Яков.
На третьем, самом нижнем экране, без конца повторялись те редкие моменты, когда удавалось сфотографировать или заснять на пленку Шмарию Боралеви. Большинство изображений были зернистыми и расплывчатыми, поскольку снимались с большого расстояния.
Эти бесчисленные кадры разжигали ненависть Наджиба. Подогревали его затухающую жажду мести, в которой он поклялся много лет назад.
В напряженном молчании он смотрел на экраны.
Нажав кнопку на позолоченной панели дистанционного управления, встроенной в кожаный диван цвета слоновой кости, на котором он сидел, Наджиб погрузил звуконепроницаемую комнату в неестественную тишину. Звук ему был не нужен. Достаточно одних изображений.
Его взор почти не отрывался от Дэлии. Ее красота казалась магической. Какие необыкновенные скулы и бездонные глаза, доставшиеся ей от знаменитой матери, и какая решительная, агрессивная форма подбородка и гордая манера высоко держать голову! Их она, несомненно, унаследовала от отца.
Тамара, эта королева тридцатых годов, с белыми, как у ангела, волосами, обладала неестественной, поразительной красотой. Из-за знаменитых светлых глаз в сочетании с необычайно высокими славянскими скулами ее лицо казалось самым прекрасным из всех других.
Грубая красота и сдержанные манеры ее мужа Дэни, бывшего посла в Германии и Великобритании, делали его в прошлом мечтой любого агента, занимающегося подбором актеров. По слухам, он был связан с Моссад. [5] Красивый, сильный и опасный – тревожное сочетание.
И, наконец, старик. Не любит сниматься. Такой простой и обыкновенный, что, куда бы он ни отправился, его везде по ошибке можно принять за одинокого туриста. Человек, которого дед Наджиба однажды спас от неминуемой смерти. И который одно время регулярно приезжал в оазис и с помощью подарков завоевал их дружбу. Он был главой той проклятой общины неверных, которая совершила набег на их деревню и убила его сестру.
Его сестру. Иффат.
Наджиб попытался мысленно воссоздать ее образ, но прошло слишком много лет, и она оставалась всего лишь неясным, ускользающим от него, безликим пятном. С каждым прошедшим годом она все дальше и дальше исчезала из его памяти, пока не превратилась просто в воспоминание, не имеющее лица.
И все эти евреи. Если бы не они, сегодня Иффат была бы жива.
По лицу его ходили желваки.
Последние двадцать лет были необычайно добры к Наджибу Аль-Амиру: красивый сын оазиса превратился в холеного импозантного мужчину с прирожденной царственной осанкой, не оставлявшей сомнений в его близости к властным структурам или необычайном богатстве. Его лицо было суровым и гордым, с черными, подернутыми влагой глазами, от которых ничто не ускользало, а его кожа – гладкой и без морщин – благодаря комфорту, который его окружал. И только густые волосы выдавали возраст: на висках уже поблескивала седина. Он зачесывал волосы назад, на манер иранского шаха. Его шелковая пижама и халат в тон, так же, как носки и домашние туфли, сделанные на заказ, были бы уместны в любой резиденции Пехлеви. Впрочем, как и его состояние. По последним оценкам оно находилось в интервале между четырьмястами и пятьюстами миллионами долларов, и, что самое главное, Наджиб фактически контролировал еще многие миллиарды благодаря сверхъестественному деловому чутью, прочным связям с друзьями-арабами и той власти, которой обладал его дядя Абдулла над приверженцами Ислама. И еще благодаря богатейшим нефтяным запасам, спрятанным глубоко под песками Ближнего Востока.
Находясь в относительно молодом возрасте сорока двух лет, Наджиб стал феноменом двадцатого века, пиратом международного финансового мира. В любую минуту он мог иметь в своем распоряжении миллиарды нефтедолларов. Как следствие этого ему приходилось менять временные пояса с такой же легкостью, с какой другие люди добирались до работы, находящейся на расстоянии четырех миль от дома. В зависимости от настроения он мог это делать быстро или неторопливо, с высокомерным безразличием к расписанию авиалиний. Не зря же в его распоряжении был личный «Бо-инг-727-100», оборудованный дополнительными топливными баками, который служил ему командным пунктом. Будучи чем-то средним между летающим дворцом и обыкновенной студией, он вмещал столько предметов роскоши, что, окажись там Аладдин, тот покраснел бы от стыда. В самолете была огромная спальня с кроватью необъятных размеров (оборудованная привязными ремнями), компактная кухня гурмана, гостиная, в которой с удобствами могли бы разместиться двадцать человек, а также тщательно сбалансированная ванна «джакузи», вмещавшая троих. Путешествовать на высоте тридцати пяти тысяч футов, сидя в такой ванне под массажными струями воды, и взирать сквозь иллюминаторы на море облаков – что может сравниться с таким полетом? И потом, разумеется, было еще два самолета «Лир», целый флот вертолетов и двухсотшестидесятифутовая яхта с бассейном и вертолетной площадкой, которую он держал в Средиземноморье.