Вспышка. Книга вторая
Она слышала его голос, но он казался далеким и приглушенным.
– Как ты можешь быть глухой к голосу собственного сердца? – спрашивал Наджиб. – Ты имеешь полное право презирать меня. Будь я на твоем месте, мне, наверное, хотелось бы убить тебя и с полным на то основанием. – Он невесело рассмеялся. – Но, Дэлия, – голос его упал до шепота, – несмотря на весь тот кошмар, в который тебя повергли, пожалуйста, умоляю тебя: не будь глуха к голосу своего сердца!
Ее отсутствующий, безучастный взгляд был похож на взгляд сомнамбулы. Я не могу до нее достучаться. Внутри нее что-то защелкнулось, и она отключилась от внешнего мира.
– Я хочу, чтобы ты выслушала меня, Дэлия. Мне нужно, чтобы ты поняла… – Сердце у него в груди колотилось все быстрее, но он заставлял себя говорить медленно. – А потом, после того как я расскажу тебе то, что должен рассказать, потом ты решишь, должна ли ты по-прежнему ненавидеть меня или любить. Ты дашь мне такую возможность? – Он взял ее за руку.
Рука была холодной и неподатливой.
– Это началось давно, – медленно и задумчиво начал он. Постепенно картины прошлого становились все ярче, он говорил все быстрее, в нескольких сжатых и ясных словах обрисовывая события. – Знай, все началось задолго до нашего рождения. Твой дед знал моего деда, Дэлия. Было время, когда они были друзьями.
Вероятно, это был самый длинный монолог в его жизни, и уж, конечно, самый эмоциональный и мучительный. Он рассказал ей все, что знал сам: о том, как его дед и бабушка, Наймуддин Аль-Амир и его жена, выходили Шмарию Боралеви, о том, как из-за Эйн Шмона постепенно истощался запас воды в оазисе, и как вследствие этого медленно, но неумолимо угасала жизнь в Аль-Найяфе. Он поведал ей то, что было ему известно о происшедшем много лет назад нападении Абдуллы на кибуц и ответном нападении на Аль-Найяф, во время которого была убита Иффат. Он рассказал о том, как Абдулла отослал его учиться сначала в школу в Англии, а потом в Гарвард. Он попытался с максимальной прямотой объяснить ей обеты, которые связали его с Абдуллой, и ту власть, которую имел над ним его дядя. Он ничего не опустил: ни свой предыдущий брак, заключенный без любви, ни даже тот заговор с целью мести, в который оказался вовлеченным. Наджиб не пытался ни смягчить краски, ни представить себя в более выгодном свете – был откровенен до жестокости. Он рассказал ей о том, как Абдулла вышел за рамки плана отмщения, используя ее похищение для усиления собственной власти. И, наконец, как ни горько ему было, он вынужден был сообщить ей, что Абдулла не намерен выпустить ее отсюда живой. Когда он закончил, наступила напряженная тишина. – Теперь ты знаешь все, – прервав долгое молчание, проговорил Наджиб. Он чувствовал себя совершенно выжатым физически, и в то же время душа его была переполнена. Боль, которую причинила ему эта исповедь, была огромной, но впервые в жизни ему было так покойно: огромная тяжесть свалилась с его души.
Он взял ее за руки, склонился над ее пальцами и прошептал:
– Теперь, когда ты все знаешь, ты можешь судить. Если по-прежнему ненавидишь меня… – с глазами, полными страдания, он пожал плечами: – Ну что ж, это твое дело. Но если ты меня любишь, а я думаю, что это именно так… – Он выпустил ее руки и встал.
В течение его долгого рассказа Дэлия ни разу не шевельнулась. Внешне она ничем не выдала череды противоречивых чувств, сменявших друг друга в ее душе: гнева, потрясения и жгучей жалости. Даже когда он признался, что Абдулла никогда не отпустит ее, бесстрастное выражение не покинуло ее лица.
Странно, но в этот момент ее собственная судьба уже меньше беспокоила ее. В конце концов, от нее самой мало что зависело. Но что по-настоящему произвело на нее сильное впечатление, так это его искренность и отсутствие всякого желания приукрасить правду. Она медленно подняла на него глаза и подумала: «Ни один человек никогда не был так откровенен со мной. Одного мужества тут мало, тут нужен характер. Сколько таких людей на свете? Один на миллиард? Или меньше?»
Дэлия закрыла глаза. Как легко было ненавидеть его и причинять ему боль, когда он был чужим для нее. Ну почему он не мог им оставаться. Все было бы намного проще и менее болезненно. Но, слушая, как Наджиб изливает перед ней душу, внимая его спокойным объяснениям, она чувствовала, как в ее глазах он все более превращается в живого человека, с такими же яркими, как у нее, бушующими страстями, и мучимого противоречиями – человека, балансирующего на узкой грани между двумя мирами.
Почему он не мог остаться тем бессердечным незнакомцем, каким был вначале? И он любит меня. Он сказал, что любит меня…
Я люблю тебя! – едва не закричала Дэлия вслух. – Ты нужен мне, и я хочу тебя! Но она не позволила этим словам сорваться со своих губ. Вторая часть ее сознания, та, что руководствовалась здравым смыслом и привычными правилами поведения, держала ее в узде. Она сидела неподвижно и молчала, а душу ее раздирали противоречия.
– Дэлия… – мягко начал Наджиб.
И она подняла на него глаза: на этот раз они смотрели живо и смущенно. Она покачала головой.
– Этого не может быть. Пожалуйста, не надо, все и так очень сложно. Наши чувства, какими бы они ни были… не имеют значения.
С осунувшимся лицом Наджиб пристально смотрел на нее.
– Как ты можешь говорить такое? – прошептал он.
– Я знаю только, что должно быть, а чего не должно быть.
При этих словах его глаза наполнились болью, как от удара по лицу. Дэлия быстро отвернулась, не в силах видеть этой муки.
– О, Дэлия, неужели мы всю жизнь проведем в клетке, уготованной нам другими? Неужели тебе не хочется очнуться и с радостью принять то, что принадлежит нам по праву?
– Нам? – Вопреки желанию, ее голос звучал спокойно. – Мы принадлежим разным мирам!
Лицо его стало серьезным, и она поняла, что он уже все для себя решил.
Но ее это не касается. Она ничего не решила и, наверное, никогда не решит. Слишком велика пропасть между ними. Она – еврейка. Подданная Израиля. Соблюдает ли она свою веру или нет, продолжает жить в Израиле или нет – не важно; быть израильтянкой – означает образ мысли и состояние души.
– Пожалуйста, – тихо произнесла Дэлия умоляющим голосом, – уходи. Ради нас обоих… – Она проглотила стоящий в горле комок и на мгновение прикрыла глаза. – Забудь обо мне и… не возвращайся.
– Дэлия, послушай меня! – Он присел на подлокотник кресла и положил руку ей на плечо.
Она отодвинулась в сторону.
– Наджиб… – Она внезапно запнулась, проклиная себя за то, что назвала его по имени. За то, что даже в мыслях могла допустить такую интимность. Что со мной происходит?
Он сразу заметил это. Звук ее голоса, произносящего его имя – два слога, невольно сорвавшиеся с языка, – подтверждали, что она разделяет его чувства, несмотря на попытки уйти от разговора на эту тему. То, что она отказывает своему сердцу в радости, причиняло ему большую муку, чем ее попытки отвергнуть его. Неужели она так и проживет свою жизнь? Не зная счастья? В страхе? Сама эта мысль была для него невыносима.
– Послушай меня еще немного, – умоляюще проговорил Наджиб. – Это не займет много времени… Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Тебя держат здесь заложницей, ты считаешь, что у тебя нет будущего, – возможно, поэтому ты не позволяешь себе быть счастливой. Но я вытащу нас отсюда. – Он понизил голос до настойчивого шепота. – Неужели ты не понимаешь? Я готовлю твой побег…
Несмотря на радостное возбуждение, вызванное этими словами, червь сомнения все еще точил ее душу. Она с недоверием взглянула на него.
– Побег? – рассеянно повторила Дэлия, слегка покачав головой. – Ты собираешься помочь мне бежать?
– Да.
Она застыла в неподвижной позе.
– Почему? Почему ты хочешь сделать это?
– Потому что я люблю тебя. И еще потому…
– Да? – Дэлия не сводила с него пристального взгляда.
– … потому что это поможет мне искупить мою вину за случившееся, – мягко закончил он. Выражение его лица было открытым и беззащитным.