Криптономикон
Замершие туши длинными рядами висят на крюках. Бобби Шафто с каждым шагом все больше напрягается, готовясь к тому, что предстоит увидеть. В каком-то смысле почти лучше, когда снаряд сносит приятелю голову вместе с нераскуренной сигаретой – пока вот так собираешься с духом, недолго рехнуться.
Наконец Шафто огибает ряд и видит на полу человека в обнимку со свиной тушей, которую явно намеревался разделать за мгновение до смерти. Покойник тут уже двенадцать часов, и температура его тела – минус двадцать градусов по Цельсию.
Бобби Шафто заставляет себя взглянуть на тело и набирает полную грудь холодного, пахнущего мясом воздуха. Складывает посиневшие руки в молитвенном и в то же время согревающем жесте. «Господи! – говорит он вслух. Эха нет – туши поглощают звук. – Прости этого морпеха за то, что он собирается сделать, и уж заодно обязательно прости его командиров, которых Ты в Своей безграничной мудрости соизволил над ним поставить, и прости их начальство за всю эту затею».
Шафто собирается продолжить, но решает, что грех тут не больше, чем закалывать нипов штыком. Ладно, к делу. Он подходит к сплетенным рядовому первого класса Джеральду Готту и Свинке – Ледяной Щетинке, пытается их разделить, но безуспешно. Тогда он садится и начинает разглядывать мясника. Готт – блондин. Глаза полузакрыты. Шафто светит в них фонариком и видит голубоватый отблеск. Готт – не хилого сложения, фунтов на двести двадцать потянет, а то и на двести пятьдесят. Жизнь при армейской кухне не способствует похуданию, а также (к несчастью для Готта) поддержанию сердечно-сосудистой системы в стабильно работающем состоянии.
Когда у Готта случился сердечный приступ, одежда на нем была сухая, поэтому, слава те господи, не прилипла к телу. Шафто в несколько движений срезает ее ножом V-44 «Гун-хо», заточенным, как бритва. Однако широкое девятисполовинойдюймовое лезвие V-44 не годится для ближнего боя, а именно для подмышек и паха, а Шафто строго приказано не поцарапать тело, поэтому он вынимает семисчетвертьюдюймовый обоюдоострый рейдерский стилет, как нарочно созданный для такого рода работы (хотя цельнометаллическая рукоятка через некоторое время начинает примерзать к потной ладони Шафто).
Лейтенант Этридж маячит сразу за дверью морозильной камеры. Шафто протискивается мимо него и направляется прямиком на улицу, не обращая внимания на несущееся вслед: «Шафто? Ну как?»
Останавливается, только выйдя из тени здания. Североафриканская жара омывает тело, как ванна с морфием. Он закрывает глаза и подставляет солнцу лицо, складывает ладони лодочкой. Тепло из горсти льется в руки, просачивается к локтям.
– Ну как? – снова спрашивает Этридж.
Шафто открывает глаза и смотрит по сторонам.
Залив – голубой полумесяц с бесчисленными песчаными косами, которые вьются одна вокруг другой, словно диаграмма танцевальных шагов. Одна утыкана гнилыми пеньками древних бастионов, рядом еще дымится полузатонувший французский линкор. Повсюду с невероятной скоростью разгружаются корабли операции «Факел». Грузовые сетки взмывают над трюмами и шмякаются на пристань, как исполинские сопли. Грузчики таскают, грузовики возят, французские девушки курят американские сигареты, алжирцы предлагают сделки.
Между мясоразделочным цехом здесь, на горе, и кораблями раскинулся, насколько понимает Бобби, город Алжир. На его привередливый висконсинский взгляд город не столько выстроен, сколько разбросан по берегу приливом. Уйма площади отведена под защиту от солнца, поэтому у города наглухо задраенный вид – много красной черепицы, украшенной зеленью и арабами. Несколько современных бетонных зданий вроде мясоразделочного цеха воздвигли французы в припадке сноса трущоб. Однако тут еще сносить и сносить. Кандидат номер один – человеческий улей или муравейник слева от Шафто, касба [23] или как там ее зовут. Может, это район, может, одно огромное несуразное здание. Арабы набились туда, как студенческая кодла в телефонную будку.
Шафто оборачивается и смотрит на морозильную камеру. Здесь, на горе, она представляет собой идеальную цель для атак с воздуха, но всем глубоко насрать – что за беда, если фрицы разбомбят гору мяса?
Лейтенант Этридж – почти такой же обгоревший, как Шафто – щурится.
– Блондин, – говорит Шафто.
– Отлично.
– Голубоглазый.
– Еще лучше.
– Муравьед. Не шампиньон.
– А?
– Не обрезан, сэр!
– Замечательно! Как насчет остального?
– Одна татуировка, сэр!
Шафто забавляет растущее волнение в голосе Этриджа.
– Опишите татуировку, сержант!
– Сэр! Распространенный армейский рисунок, сэр! Сердце, а в нем женское имя!
– Какое имя, сержант? – Этридж сейчас описается от волнения.
– Сэр! Имя на татуировке – Гризельда, сэр!
Лейтенант Этридж с шумом выпускает воздух. Женщины в покрывалах оборачиваются. В касбе какие-то малохольные придурки высовываются из длинных тощих башен и начинают завывать не в лад.
Этридж, чтобы успокоиться, до белизны сжимает кулаки. Потом севшим от волнения голосом говорит:
– Меньшая удача, чем эта, решала исход сражений!
– Вы мне рассказываете?! – отвечает Шафто. – Когда я был на Гуадалканале, сэр, нас зажало в бухточке и…
– Я не желаю слушать про ящерицу, сержант!
– Сэр! Есть, сэр!
* * *Однажды, еще в Окономовоке, Бобби Шафто пришлось вместе с братом заносить по лестнице матрас. Тогда он и научился с уважением относиться к тяжелым, но мягким предметам. Готт, упокой Господи его душу, тяжелый, как сволочь, и большая удача, что он насквозь промерз. Под средиземноморским солнцем он довольно скоро размякнет. И не только.
Все подчиненные Шафто находятся в зоне действий подразделения – в пещере, пробитой в искусственном обрыве над доками. Такие пещеры тянутся на мили. Над ними – бульвар. Однако все подходы к этой конкретной пещере замаскированы брезентом, чтобы никто, даже войска союзников, не видел, что там делают: выискивают вещи, на которых написано 2701, замазывают единицу и набивают по трафарету двойку. Первую операцию выполняют рядовые с банками зеленой краски, вторую – с черной и белой.
Шафто выбирает по человеку из каждой цветовой группы, чтобы не стопорить работу. Солнце здесь зверское, однако в пещере, куда к тому же задувает с моря, жить можно. От теплых, свежепокрашенных поверхностей сильно воняет скипидаром. На Шафто этот запах действует умиротворяюще, потому что в бою ничего не красят, и в то же время отзывается в душе легким трепетом, потому что красят часто непосредственно перед боем.
Шафто собирается ознакомить трех избранных морпехов с заданием, но тут рядовой с черной краской на руках, Даньелс, смотрит через его плечо и ухмыляется.
– Как по-вашему, сержант, что лейтенант сейчас ищет? – спрашивает он.
Шафто, рядовой Нейтан (зеленая краска) и рядовой Бранф (белая) разом оборачиваются и видят, что лейтенант Этридж отвлекся. Он снова роется в мусорных бачках.
Этридж выпрямляется и как можно укоризненнее демонстрирует стопку резных фанерок.
– Сержант! Вы можете сказать, что это такое?
– Сэр! Стандартные трафареты армейского образца, сэр!
– Сержант! Сколько букв в алфавите?
– Двадцать шесть, сэр! – четко отвечает Шафто.
Рядовые Даньелс, Нейтан и Бранф переглядываются: сержант Шафто не лыком шит!
– А сколько всего цифр?
– Десять, сэр!
– А из тридцати шести букв и цифр сколько не использовано в этих трафаретах?
– Тридцать пять, сэр! Все за исключением цифры два, которая только и нужна для выполнения приказа, сэр!
– Вы забыли вторую часть моего приказа, сэр!
– Сэр! Так точно, сэр. – Без толку отпираться. На самом деле офицеры даже любят, когда ты забываешь приказ: они чувствуют, что много умнее и толковее тебя. Ощущают свою нужность.
– Второй частью моих приказов было: принять строжайшие меры к тому, чтобы не осталось никаких следов изменения!