Искатель. 2013. Выпуск №7
Скрипки не было.
На всякий случай Егор прошел весь тоннель из конца в конец, словно еще надеясь на что-то… Однако единственным источником звуков, которые с натяжкой можно было принять за музыкальные, был вусмерть пьяный аккордеон с фантастическим репертуаром: «Шумел камыш», «Раз пошли надело — я и Рабинович» и забытая нынешним поколением «Взвейтесь кострами…».
Егор постоял, в раздумье, и медленно, как во сне, пошел к выходу.
— Ищешь кого-то, сынок? — услышал он сзади и обернулся. Бабулька-торговка, та, что пониже росточком, выжидающе заглядывала ему в лицо.
— Марию, — повторил Егор. — Девушку, которая здесь играла.
— Так ее увезли еще прошлым летом, — с улыбкой доложила бабулька. — А с тех пор она тут и не показывалась… Да заткни ты свою шарманку! — вдруг рявкнула она на аккордеониста, в очередной раз занудившего «Близится эра светлых годов…». — Поговорить с человеком не даст, ирод.
— Увезли? — нахмурился Егор. — Кто?
— Да какой-то хлыщ на ино… ине… Кузьминична, как называется эта дрянь?
— Иномарка, — подсказала вторая старушка, повыше и с бородавкой на кончике носа.
— Вот-вот.
— На какой иномарке? — спросил Егор.
— Да откуда ж я знаю? Пришли, подарили цветы и увезли… Один-то, я помню, сказал, что он… как эта дрянь называется, Кузьминична?
— Продюсер. Который концерты разным знаменитостям устраивает.
— Да ты что? — восхитилась ее подруга. — Значит, наша Машенька — знаменитость?!
— А ты думала. Как она на скрипке-то играла — я такое только по радио слышала…
— Спасибо, — с трудом выговорил Егор и зашагал прочь.
Ему понадобилось изрядное количество времени, чтобы припомнить номер автобуса, имевшего конечной точкой маршрута Ручейковый проезд. И вспомнить нужное имя: Ляля Верховцева, Машенькина соседка по комнате в общежитии — если, конечно, не поменяла жилплощадь за истекший период. Едва ли не последняя надежда хоть что-нибудь разузнать…
Он добрался уже в одиннадцатом часу вечера — и теперь стоял, забившись под узкий козырек подъезда. Ожидание обещало быть долгим: кто ее знает, эту Лялю (Альбину, Алину, Лилию), она девочка взрослая и вовсе не обязана! коротать ночь в собственной постели. Однако Егор увидел ее, не успев даже выкурить сигарету. И тут же узнал, хотя никогда не встречал раньше.
Навскидку ей было около двадцати пяти. У нее было очень гладкое, почти кукольное личико: ни единой складки в носогубной области, ни единой морщины на девственно чистом лбу — должно быть, она уйму денег тратила на всякие там кремы, бальзамы, лосьоны… Он шагнул навстречу и спросил:
— Извините, вы Ляля?
Она смерила его надменным взором.
— Кому Ляля, а кому Алевтина Даниловна. Ступай, я убогим не подаю.
— Ну и зря, — примиряюще сказал он. — Благотворительность нынче в моде… Вообще-то я знакомый Марии.
— И что?
— Вы не знаете, как ее найти?
Она снова оглядела Егора с ног до головы, тут же приметив изрядно поношенные брюки, порез на щеке от скверной бритвы и штопку на воротнике рубашки. И сочувственно проговорила:
— Да… Плохи твои дела, парень.
— Что-то не так? — осведомился Егор, почувствовав неожиданную злость. — Носки не в тон?
— Тебе имя Юлий Милушевич ни о чем не говорит?
— Нет. Это наш новый губернатор?
Девушка лениво протянула руку — пальцы у нее были такие же, как и у Марии: длинные, тонкие, чувственные, — и коснулась его волос возле виска.
— Откуда же ты такой взялся? Не с Луны, часом?
Егор промолчал. Ляля вздохнула и сжалилась:
— Юлий Милушевич — это очень известный антиквар и покровитель искусств. Кроме того, у него с десяток магазинов со всякими там компьютерами-факсами-шмаксами (я в этом, правда, ни в зуб ногой).
— Откуда знаешь?
— Телевизор надо смотреть, — она усмехнулась. — Во-обще-то некоторая дремучесть тебе к лицу. Придает индивидуальности. Не хочешь зайти? У меня где-то «Миральва» была припасена…
Свет от лампочки под копеечным зеленым абажуром, как ни странно, делал девушку моложе, снизив возрастной ценз с двадцати пяти лет до двадцати — это Егор обнаружил, мысленно убрав с ее личика пару слоев косметики. Ляля небрежно кинула на диван сумочку, попутно сгребла со стола несколько пустых пакетиков из-под чипсов и скрылась за створкой шкафа («Я переоденусь, о’кей? Только, чур, не подглядывать и рук без команды не распускать»). Вышла уже в шелковом халатике — очень коротком, расшитом разноцветными павлинами по бледно-зеленому полю. Грациозно нагнулась, вынула из холодильника запотевшую бутылку, плеснула в бокал и протянула Егору.
— Будешь?
Он задумчиво взял, повертел в пальцах, чувствуя острое желание надрызгаться до зеленых чертиков.
— У тебя с Машкой что-то было, да? — спросила Ляля.
— Давай лучше сначала об этом… О Юлии Милушевиче. Когда Мария с ним познакомилась?
— Прошлой осенью и познакомилась. У него в компании намечалась вечеринка. Концерт для важных «шишек» и все такое. Никакого варьете, девочек на шесте — только Брамс, Моцарт и «Апассионата» Бетховена. Должен был приехать какой-то известный скрипач, но не приехал. Юлий срочно искал замену.
— Странное место для поисков — подземный переход…
— А, так ты в курсе… По-моему, он это сделал в пику своему еврейчику-импресарио: очень уж тот виновато выглядел.
— Почему виновато?
Она дернула плечиком.
— Ну, наверное, из-за него этот скрипач и не приехал. Юлик разозлился, полез в переход за сигаретами (там сигареты с лотка продают), увидел Машку — и все, каюк. Крышу снесло напрочь. От Машкиной игры у кого угодно крышу снесет. Если, конечно, кто понимает, — она вздохнула с некоторой ностальгической нотой.
А потом вдруг сделала неожиданное. Соскользнула с дивана, полы халата с готовностью распахнулись, обнажив стройные смуглые бедра — черт, когда же она успела загореть-то, неужто в солярии? — и присела перед Егором на корточки, по-хозяйски положив ему руки на колени.
— А ты сла-авный, — протянула она, глядя на него снизу вверх. — Ты похож на старого сенбернара. Знаешь, у меня был в детстве сенбернар — я каталась на нем верхом и дергала за уши. Представь, он ни разу не зарычал на меня…
— Ну, не такой уж я старый, — оторопело произнес Егор.
— Не старый, а волосы седые…
— Это оттуда, — хмуро сказал он, не вдаваясь в подробности. Однако Ляля поняла.
— Что, отстаивал интересы Родины где-нибудь у черта на рогах? Бедненький ты мой… Скажи, зачем тебе Машка? Думаешь, я хуже?
— Нет, — пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом: — То есть, конечно, не хуже, но…
— Я и денег с тебя не возьму… — она рассмеялась. — Черт, похоже, я проговорилась.
Она медленно поднялась, подошла к Егору, чуть покачивая бедрами, и уже знакомым жестом коснулась его щеки. Щеку что-то кольнуло. Егор скосил глаза и увидел колечко на безымянном пальце: крошечный голубой александрит в золотом обрамлении. Камешек пересекала тоненькая белая прожилка, похожая на струйку сигаретного дыма в миниатюре.
— Может, останешься?
Егор покачал головой:
— Извини.
— Значит, уходишь. — Ляля взяла сигарету из пачки. — Я Машке давно говорила: с твоими данными, подруга, вполне можно выходить замуж за арабского нефтяного шейха, никак не меньше. А ты? Ты-то что мог ей предложить? Бабушкину халупу в «хрущевке», на последнем этаже — без мебели и с мольбертом посередине?
— Откуда ты знаешь про мольберт? — буркнул уязвленный Егор.
— А у тебя на ладони пятнышко от краски, — объяснила она исчерпывающе.
Утро радостно просемафорило Егору головной болью и колючей сухостью во рту. Он с трудом разлепил веки, взглянул на «ходики» на стене… Мать твою, одиннадцатый час, Ромка давно ждет на площади. Голову мне оторвет, когда явлюсь.
Роман прохаживался перед фонтаном, охраняя картины: три Егоровых и две своих собственных, два бесхитростных деревенских пейзажа — зимний и летний. Солнце припекало, и он был в бриджах, тельняшке и ярко-красной бандане, что вкупе с угольно-черной бородой придавало ему вид флибустьера, который выбрался на сушу спустить в ближайшем кабаке часть награбленного золота.