Мажор
Троян: Да нет. Ничего особенного нет, темного такого. А если и есть, так и причины более или менее известны. (Улыбается.) Надо немножко ножиком… ланцетом. Потом перевязочку — и все.
Крейцер (смеется): Это хорошо. А разве раньше нельзя было… ланцетиком?
Троян (улыбается): Видите ли, всякая причина… она должна, так сказать, назреть…
Крейцер: Это не революционная теория.
Троян: Нет, почему, революционная. Накопление изменений, количество и качество и так далее… Диалектика.
Крейцер: А я вот не могу ждать. Всегда это хочется раньше ампутацию проделать… И, сколько я знаю, помогает…
Троян: Возможно. Это уже дело практики. Вы, так сказать, опытный хирург, а я только философ, да и то беспартийный. Практика, она немножко дальше видит в отдельных случаях.
Дмитриевский: Я, пожалуй, согласен с Николаем Павловичем. Необходимо ланцетиком действовать. И сегодня же произвести повальный обыск.
Крейцер: Повальный обыск? Что вы!
Дмитриевский: Да, повальный, в спальнях у коммунаров. Я уверен, что найдете много интересного. Вы посудите: каждый день кражи. Разве это завод?
Захаров: Вы считаете возможным оскорбить двести коммунаров. Из-за чего?
Крейцер: А вот мы спросим Николая Павловича. Вы тоже имели в виду повальный обыск, когда говорили о ланцете?
Троян: Повальный обыск это не ланцетом, а столовым ножом и притом по здоровому месту.
Дмитриевский: Вы меня чрезвычайно поражаете, Николай Павлович, чрезвычайно поражаете. Я не могу допустить, чтобы вы не понимали, что кражи у нас — бытовое явление. Все случаи известны. Крадут все. Несколько дней назад украли флакон дорого масла прямо из станкового шкафчика у Забегая. Наконец, сегодня у Белоконя украли часы прямо из кармана, как в трамвае. Надо все же решить, будем мы бороться с воровством или примиримся с тем, что наш завод строится на воровской рабочей силе…
Крейцер: Эх, зачем вы так: «На воровской рабочей силе»? Значит, вы очень далеки от коммунаров, какие же они воры?
Дмитриевский: Я привожу факты, а вы хотите их не видеть. Рекомендуете мне стать ближе к коммунарам. Если это поможет искоренению воровства, дело, конечно, хорошее. Но ведь согласитесь, это не моя задача, я не воспитатель, а главный инженер завода, а не воспитатель.
Крейцер: Хорошо. Допустим, крадут. Произведем повальный обыск, все сделаем. Давайте все-таки о другом. Пятидесяти машинок нет? С выключателем засыпались, вывозит Одарюк, автомат прикончили, да и, кроме того, много разных анекдотов: штативы, пружины, бокелит и прочее. Вы это как будто смазываете, Георгий Васильевич.
Вошел Блюм.
Дмитриевский: Новое производство без таких случаев не может быть. Везде так бывает.
Крейцер: Как это везде бывает? У моего соседа горб, почему у меня должен быть горб?
Дмитриевский: У одного горб, у другого нога короче.
Крейцер: С какой стати! А у меня вот все правильно, и у Трояна, и у Захарова, и у вас. Зачем так много калек? Ничего подобного. Правда же, Соломон Маркович?
Блюм: Я не слышал вашего разговора. Но я понимаю, что Георгию Васильевичу нужны калеки. Я как заведующий снабжением могу достать, но я думаю, что у нас и так довольно. Вот вам Григорьев. Это же калека…
Крейцер: У него нога короче?
Блюм: Если бы нога… У него и совесть короткая и голова тоже недомерок. А скоро ему коммунары печенки поотбивают — к вашему сведению…
Дмитриевский: При вашем участии, вероятно.
Блюм: Я, что вы думаете? Я его два раза тоже ударю. И буду очень рад. Вы его лучше уберите, а то его побьют, и будет скандал. Это же не человек, а наследие прошлого.
Троян: Думаю, что при известном напряжении можно найти много людей, так сказать, с правильными ногами.
Крейцер: И без горба?
Троян: Да… горб тоже… не обязателен.
Блюм: А как же с Григорьевым? Я уже не могу на него смотреть. Разве можно в серьезном производстве иметь такой агрегат? Какой это эпохи, скажите мне, пожалуйста?
Дмитриевский: С каких пор вы стали интересоваться эпохами? Вы сами — какой эпохи?
Блюм: Ну, скажем, и я тоже — эпохи… эпохи Александра второго, это тоже неплохо… так у меня уже все части новые, только сердце у меня старое, так теперь же сердце уже не имеет значения…
Собченко (входит): Товарищи, прошу в столовую… Чай и все такое.
Крейцер: Санчо, отчего у нас в коммуне так много воров развелось?
Собченко: А сколько у нас воров?
Крейцер: Говорят, много.
Собченко: Если и есть у нас вор, то, может быть, один, ну, пускай — два. А больше нет. Скоро он все равно засыпется. Скоро ему совет командиров (показывает, как откручивают голову)… и кончено. Пойдем чай пить.
Крейцер: Что это такое? (Повторяет жест.)
Собченко: Это?.. Ну, так… поговорить по-товарищески.
Крейцер (направляясь к выходу, обнимает Собченко за плечи): Ох, знаю, как вы нежно умеете разговаривать…
Захаров: Что же, товарищи, приглашают, пожалуйста.
Блюм: Они-таки умеют разговаривать…
Все вышли.
Вошла Ночевная и устало опустилась на диван. Входит Григорьев, закуривает.
Молчание.
Григорьев: Ваша фамилия — Ночевная?
Ночевная: Да.
Григорьев: Настя?
Ночевная: Настя. Почему вы знаете мое имя?
Григорьев: Я давно обратил на вас внимание, Настя.
Ночевная: Для чего это?
Григорьев: Не для чего, а почему?
Ночевная: Ну хорошо, почему?
Григорьев: У вас очень интересное лицо, вы красивая девушка, Настя.
Ночевная: Ох ты, лышенько!..
Григорьев: И я очень удивляюсь, товарищ Ночевная. Вам уже, наверное, семнадцать лет, у вас есть потребность и запросы, правда же? Будем говорить прямо: вас уже занимают вопросы любви?
Ночевная: Вопросы?
Григорьев: Подумайте: самая лучшая пора жизни. Неужели вам никто не нравится? Вы вот так и живете в этой коммуне? Вам не скучно?
Ночевная: Нам некогда, а вас разве занимают эти вопросы?
Григорьев: Ну, как вам сказать… все люди… Нет, в самом деле: вы убиваете лучшие годы…
Ночевная: Убиваю? Ну что ты скажешь!..
Григорьев: Убиваете. Надо оживлять свою жизнь. Надо искать людей, интересных людей. Почему вы никогда не зайдете ко мне?
Ночевная: К вам? Интересно. Дальше что?
Григорьев: Заходите вот вечером — сегодня-завтра. Я получил хорошую комнату в инженерном доме, знаете?
Ночевная: Так… дальше…
Григорьев: Попьем чайку, поговорим, у меня есть хорошие московские конфеты, журналы…
Ночевная: Вечерком?
Григорьев: Вот именно… Когда дела у вас кончены, коммунары отдыхают, заходите…
Ночевная: А дальше что?
Григорьев: Спасите мою душу, дальше там уже будет видно, познакомимся.
Входит Клюкин.
Клюкин: Где Жучок? Комсомольское кончилось.
Ночевная: Вася, ты знаешь, что предлагает товарищ Григорьев?
Клюкин: А что?
Григорьев: Товарищ Ночевная…
Ночевная: Ах, нельзя говорить? Нельзя говорить, Вася, секрет.
Клюкин: Интересно. (Вышел.)
Григорьев: Вы меня испугали, Настя.
Ночевная: Вы еще не так испугаетесь… Вот сегодня на совете командиров…
Григорьев: Спасите мою душу, товарищ Ночевная! Что же я такого сделал, пригласил… Чай…