Око Мира
Часть 99 из 102 Информация о книге
Это была мысль не Ранда, и от нее завибрировал его череп. Я НЕ ПРИМУ НИЧЬЮ СТОРОНУ. ЛИШЬ ИЗБРАННЫЙ МОЖЕТ СДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ДОЛЖНО БЫТЬ СДЕЛАНО, ЕСЛИ ОН ТОГО ПОЖЕЛАЕТ. — Где? — Он не хотел произносить этого, но не мог остановить себя. — Где? Окутавшая Ранда дымка расступилась, оставив купол чистого-чистого воздуха спанов десяти высотой, окруженный стеной клубящегося дыма и пыли. Перед ним возникли висящие по отдельности в воздухе ступени, уходящие вверх, во мрак, который затмил солнце. НЕ ЗДЕСЬ. Сквозь туман, как бы с далекого-далекого края земли, донесся зов: — Такова воля Света! Под копытами громом загрохотала земля, — это войско людей устремилось в последнюю свою атаку. Внутри пустоты разум на миг охватила паника. Атакующие конники могли не заметить в тучах пыли Ранда; он стоял прямо на острие атаки и рисковал угодить под копыта закованных в броню лошадей. Большая же часть рассудка Ранда игнорировала содрогающуюся землю, как пустяк, не заслуживающий никакого беспокойства. Глухой гнев двигал им, он шагнул на первые ступени. Это должно кончиться! Тьма окружила его, абсолютная чернота всеобъемлющего ничто. Ступени по-прежнему оставались на месте, вися в черноте под ногами Ранда и впереди него. Когда он оглянулся, те, что были сзади, исчезли, бесследно растворясь, слившись с ничем вокруг. Но шнур тем не менее никуда не делся, протянувшись позади юноши, — светящаяся линия, уменьшающаяся и исчезающая вдали. Она не была столь же толстой, как раньше, но пульсировала по-прежнему, вливая в него силы, качая в него жизнь, наполняя его Светом. Ранд продолжил подъем. Поднимался он чуть ли не вечность. Вечность и минуты. Время замерло неподвижно в царящем вокруг ничто. Время побежало быстрее. Он взбирался вверх, пока внезапно перед ним не возникла дверь, с грубой, старой, расщепившейся поверхностью, дверь, так хорошо врезавшаяся в память. Ранд прикоснулся к ней, и дверь взорвалась щепками. Пока щепки падали, он шагнул через порог, осколки разбитого дерева осыпались с плеч. Комната была той же, что он помнил: безумное, полосатое небо за балконом, оплавленные стены, полированный стол, жуткий камин с ревущим, не дающим тепла пламенем. Некоторые из тех лиц, которые образовывали камин, — замершие в страданиях и муке, беззвучно вопящие, — тронули что-то в его памяти, будто были ему знакомы, но Ранд держал пустоту закрытой, плавая внутри себя в пустоте. Он был один. Он взглянул в зеркало на стене, лицо его в зеркале было столь же четким, будто там и был он. В пустоте — спокойствие. — Да, — произнес Ба'алзамон от камина, — так я и предполагал. Алчность Агинора одолела его. Но в конце концов это не имеет никакого значения. Долгий поиск, но теперь он кончен. Ты здесь, и я знаю тебя. Посреди Света дрейфовал пузырь пустоты, а в центре пустоты плавал Ранд. Он потянулся к земле своей родины и нащупал твердый камень, неподатливый и сухой, камень без жалости, где лишь сильный может выжить, лишь тот, кто так же стоек и тверд, как гора. — Я устал бегать. — Ранд не верил спокойствию своего голоса. — Устал от того, что ты угрожаешь моим друзьям. Больше я не стану бегать! Он заметил, что у Ба'алзамона тоже был шнур. Черный шнур, намного толще, чем у него, настолько больше, что во много раз превосходил в обхвате человеческое туловище, но Ба'алзамон по сравнению с этой бечевкой выглядел гигантом. Каждая пульсация этой черной вены пожирала свет. — По-твоему, что-то изменится, бежишь ты или стоишь на месте? — Пламя рта Ба'алзамона смеялось. Лица в камине плакали над весельем их господина. — Ты убегал от меня множество раз, а я настигал тебя и заставлял проглотить твою гордость, приправив ее твоим хныканьем и слезами. Множество раз ты стоял и сражался, а потом простирался ниц после поражения, моля о пощаде. У тебя есть этот выбор, червь, и один лишь этот выбор: преклонить колени у моих ног и верно служить мне, и тогда я дам тебе власть над престолами; или же стать глупой марионеткой Тар Валона и визжать, пока тебя не размелет в пыль времени. Ранд переступил с ноги на ногу, бросив взгляд за дверь, словно бы в поисках пути к бегству. Позволив так думать Темному. За дверным проемом по-прежнему виднелась чернота ничто, рассеченная сияющей нитью, бегущей из тела Ранда. И туда же уходил толстый канат Ба'алзамона, такой черный, что выделялся в темноте, словно на снегу. Два шнура пульсировали, как аорты в противофазе, одна рядом с другой, свет с трудом сдерживал волны мрака. — Есть другие возможности, — сказал Ранд. — Колесо плетет Узор, не ты. Из каждого капкана, что ты ставил на меня, я уходил. Я спасся от твоих Исчезающих и троллоков, убежал от твоих Друзей Темного. Я выследил тебя здесь и попутно уничтожил твою армию. Не ты плетешь Узор! Глаза Ба'алзамона ревели, как две топки. Губы не шевелились, но Ранду послышалось проклятие, брошенное в адрес Агинора. Затем пламенники потухли, и это обыкновенное человеческое лицо озарила улыбка, от которой Ранда пробрал озноб даже через теплоту Света. — Можно набрать другие армии, глупец. Еще двинутся армии, которые тебе и не снились. И ты выследил меня? Ты, слизняк под камнем, выследил меня? Я начал обставлять твой путь еще в тот день, когда ты родился, тот путь, что привел бы тебя к могиле или сюда. Айилам позволили бежать, а одной — дожить, дабы донести весть, что эхом повторялась бы годами. Джейин Далекоходивший, герой, — Ба'алзамон до насмешки исказил слово, — которого я раскрасил, как шута, и отправил к огир, думал, что сам освободился от меня. Черные Айя, будто червяки, на животах исползали весь мир и отыскали тебя. Я тяну за веревочки, и Престол Амерлин танцует, считая, что она управляет событиями. Пустота затрепетала; Ранд поспешно укрепил ее вновь. Он знает все. Он мог бы это сделать. Могло быть так, как он говорит. Свет согрел пустоту. Сомнение взметнулось криком и успокоилось, оставив после себя лишь зернышко. Ранд передернул плечами, не зная, хочет ли он похоронить это зернышко или заставить его прорасти. Пустота сделалась устойчивой, меньше, чем прежде, и он плавал в спокойствии. Ба'алзамон, казалось, ничего не замечал. — Мало значит то, получу я тебя живым или мертвым, разница тут только для тебя и в том, какой властью сможешь ты обладать. Ты будешь служить мне — или твоя душа. Но я предпочел бы видеть тебя вставшим предо мной на колени живым, а не мертвым. В твою деревушку был послан единственный кулак троллоков, а я мог отправить тысячу. Один Друг Темного встретился тебе там, где сотня могла напасть на тебя, спящего. А ты, глупец, ты даже не знаешь их всех, ни тех, что впереди, ни тех, что рядом с тобой. Ты — мой, всегда был моим, мой цепной пес, и я привел тебя сюда, чтобы ты склонился перед своим господином или же умер и позволил склониться перед ним твоей душе. — Я отвергаю тебя! У тебя нет никакой власти надо мной, и я не встану перед тобой на колени ни живым, ни мертвым. — Смотри, — сказал Ба'алзамон. — Смотри! Не желая этого, Ранд все же повернул голову. Там стояли Эгвейн и Найнив, бледные и испуганные, с цветами в волосах. И еще одна женщина, чуть старше Мудрой, темноглазая и красивая, одетая в платье Двуречья, вышитое вокруг ворота яркими садовыми цветками. — Мама? — выдохнул Ранд, и женщина улыбнулась безысходной улыбкой. Улыбкой его матери. — Нет! Моя мать умерла, а эти две не здесь, и им ничего не угрожает. Я отвергаю тебя! Эгвейн и Найнив затуманились, расплылись, дымку разогнало ветром, и она развеялась, девушка и Мудрая исчезли. Кари ал'Тор по-прежнему стояла там, с расширившимися от ужаса глазами. — Она-то, по крайней мере, моя, — заметил Ба'алзамон, — моя, и я буду делать с нею что мне заблагорассудится. Ранд замотал головой: — Я отвергаю тебя. — Он через силу выдавливал слова. — Она умерла, и она — в Свете, и ты ей ничего не сделаешь! Губы матери задрожали. Слезы потекли по ее щекам; каждая слезинка жгла Ранда, словно кислота. — Повелитель Могил сильнее, чем был, сын мой, — сказала она, — Его руки протягиваются все дальше. Для неосторожных душ у Отца Лжи — медовый язык. Мой сын. Мой единственный, дорогой сын. Я бы уберегла тебя, если б могла, но теперь он — мой господин, его прихоть — закон моего существования. Я могу лишь подчиняться ему и ради его милости простираться ниц. Один ты можешь освободить меня. Пожалуйста, сынок. Пожалуйста, помоги мне. Помоги мне. Помоги мне! ПОЖАЛУЙСТА! Вопль вырвался из ее груди, когда гололицые Исчезающие, бледные и безглазые, тесно окружили ее. Одежду сорвали бескровные руки, руки, которые сжимали клещи, и тиски, и железо, что жгли, хлестали, жалили обнаженное тело. Пронзительный крик звучал не смолкая. Вопль Ранда эхом отозвался на крик Кари. Пустота вскипела в его разуме. Меч оказался в руке. Не клинок с клеймом цапли, а клинок света, клинок Света. Едва Ранд поднял его, с острия сорвалась белая огненная стрела молнии, словно клинок сам собой вытянулся. Молния коснулась ближайшего Исчезающего, и комната утонула в слепящей грязновато-белой вспышке, сияющей через Полулюдей, как свеча через бумагу, прожигая их насквозь, и глазам Ранда стало больно. Из центра ярчайшего сияния Ранд услышал шепот: — Спасибо, сын мой. О Свет! Благословенный Свет. Вспышка поблекла, и Ранд остался в комнате наедине с Ба'алзамоном. Глаза Ба'алзамона пылали, словно Бездна Рока, но от меча он отпрянул, словно бы тот и взаправду был самим Светом. — Дурак! Ты сам уничтожишь себя! Ты не способен в такой степени владеть этим, еще нет! Нет, не можешь, пока я не научу тебя! — С этим кончено, — сказал Ранд и с размаху ударил мечом по черной жиле Ба'алзамона. Меч опустился, и Ба'алзамон вскричал, завопил, каменные стены задрожали, и нескончаемый вой, едва клинок Света рассек шнур, взметнулся еще громче. Рассеченные концы отпрыгнули в стороны, словно они были туго натянуты. Конец, простирающий в ничто, отскочив, начал съеживаться, ссыхаться; второй отлетел в Ба'алзамона, с силой стегнув его и отшвырнув к камину. Беззвучный смех раскатился в безмолвных воплях искаженных мукой лиц. Стены вздрогнули и треснули; пол вздыбился, с потолка обрушились на пол обломки камня. Все вокруг разваливалось на части, сотрясалось, но Ранд направил меч в сердце Ба'алзамону. — С этим кончено! Из клинка пикой ударил свет, осыпаясь потоком пылающих искр, будто каплями расплавленного добела металла. Взвыв, Ба'алзамон вскинул руки в тщетной попытке защититься. Пламя в его глазах вопило, сливаясь с другими языками огня из загоревшегося камня, камня треснувших стен, камня обрушивающегося пола, камня, дождем посыпавшегося с потолка. Ранд почувствовал, как яркая нить, присоединенная к нему, утоньшается, пока вскоре не осталась всего лишь свечением, но он напрягся сильнее, не понимая, что делает или как, лишь зная одно: это должно кончиться. Это должно кончиться! Огонь наполнил комнату, превратившуюся в чистое пламя. Ранд заметил, что Ба'алзамон усыхал, будто листок, слышал, как он стенает, ощущал, как пронзительные вопли отзываются в его костях. Пламя разлилось чистейшим белым, ярче солнечного, светом. Потом пропал последний проблеск нити, и Ранд стал падать сквозь бесконечную черноту и стихающий вой Ба'алзамона. Что-то со страшной силой ударило Ранда, превратив его в студень, и студень дрожал и вопил от свирепствующего у него внутри огня, от жадного, голодного холода, жгущего и жгущего бесконечно. Глава 52 НЕТ НИ НАЧАЛА, НИ КОНЦА Вначале он почувствовал солнце, движущееся по безоблачному небу, бившее в его немигающие глаза. Казалось, оно движется неровными рывками, останавливаясь неподвижно на целые дни, стремительно уносясь вперед черточкой света, резким броском катясь к далекому горизонту, и вместе с этим убывал день. Свет. Что-то это должно значить. Думать оказалось чем-то новым. Я могу думать. Я осознаю себя. Потом пришла боль, воспоминание о ярости лихорадки, а сотрясавшие и швырявшие его, словно тряпичную куклу, приступы озноба оставили после себя кровоподтеки на теле. И еще было зловоние. Приторный запах горелого мяса вполз, забился в ноздри и в голову. Он тяжело перевернулся, — тупо заныли мышцы, — и толчком приподнялся, встал, опираясь на руки и колени. Не понимая, он уставился на маслянистый пепел, в котором лежал, — пепел был разбросан и размазан по каменистой вершине холма. Повсюду валялись лохмотья темно-зеленой ткани, перемешанные с обугленными, почерневшими по краям лоскутами, избежавшими пламени. Агинор. В животе у Ранда что-то перевернулось и скрутило. Пытаясь счистить с одежды черные мазки пепла, он отполз от останков Отрекшегося. Руки чуть ли не висели безвольно, почти не помогая ему продвигаться вперед. Он попытался действовать сразу двумя руками и упал ничком. Крутой обрыв смутно вырисовывался перед взором, гладкая скальная стена крутанулась в глазах, бездна притягивала. Голова закружилась, и его стошнило за край утеса. Дрожа всем телом, он отполз на животе назад, пока перед глазами не оказался устойчивый камень, потом перекатился на спину, хватая ртом воздух. Неловко вытянул меч из ножен. От красной ткани осталось с горсточку пепла. Руки задрожали, когда он поднял клинок и поднес к лицу; держать меч пришлось двумя руками. Это был клинок, клейменный цаплей, — Клеймо цапли? Да. Тэм, мой отец, — но всего-навсего обычная сталь. С третьей попытки он сумел вложить меч в ножны. Было же еще что-то. Или там был другой меч. — Мое имя, — произнес он чуть погодя, — Ранд ал'Тор. Новые воспоминания ворвались ему в голову свинцовым шаром, и он застонал. — Темный, — прошептал он сам себе. — Темный — мертв. — Предосторожности теперь ни к чему. — Шайи'тан — мертв. Показалось, мир будто накренился. Он затрясся в беззвучном смехе, пока слезы не хлынули ручьями из глаз. — Шайи'тан мертв! — Он рассмеялся в небо. Еще воспоминания. — Эгвейн! Это имя означало нечто важное. Морщась от боли, он с трудом поднялся на ноги, — его качало совсем как иву на сильном ветру, — и, пошатываясь, прошел мимо останков Агинора, не взглянув на них. Теперь это не имеет никакого значения. Он больше падал, чем спускался, на этом крутом вначале склоне, опрокидываясь на спину и скользя от куста к кусту. Когда он добрался до более пологого участка, кровоподтеки и ссадины у него болели вдвое сильнее, но он нашел в себе достаточно сил и встал, хоть и с трудом. Эгвейн. Он побежал, приволакивая ноги и шаркая. Листья и цветочные лепестки ливнем осыпались вокруг него, когда он, спотыкаясь, ломился через подлесок. Надо найти ее. А кто она? Руки и ноги, казалось, мотались, как длинные узкие былинки, и ему почти не подчинялись. Пошатнувшись, он привалился к дереву, сильно ударившись о ствол, и закряхтел. Дождь листьев полился ему на голову, а он прижимался лицом к грубой коре, цепляясь за ее шероховатости, стараясь не упасть. Эгвейн. Он оттолкнулся от дерева и заспешил дальше. Почти сразу же его опять повело в сторону, но, падая, он заставил себя быстрее переставлять ноги и бежал теперь широкими шагами под уклон, все время рискуя упасть. От движения руки и ноги начали слушаться Ранда лучше. Мало-помалу он побежал выпрямившись, руки качали в легкие воздух, длинные ноги несли его прыжками по склону. Он выскочил на поляну, половину которой занимал теперь огромный дуб, отмечающий могилу Зеленого Человека. Рядом — белая каменная арка, с древним символом Айз Седай, а чуть в стороне — почерневшая, зияющая яма, где огонь и ветер старались удержать в своих оковах Агинора и где они потерпели поражение. — Эгвейн! Эгвейн, где ты? — Стоящая на коленях под широко раскинувшимися ветвями хорошенькая девушка, с цветами в осыпанных бурыми дубовыми листьями волосах, посмотрела на него изумленно раскрытыми глазами. Девушка была стройной и юной и испуганной. Да, это она и есть. Конечно. — Эгвейн, благодарение Свету, ты цела! С нею были еще две женщины; у одной, с затравленными глазами, — длинная коса, все еще украшенная несколькими утренними звездами. Другая лежала распростершись, под головой — сложенные плащи, ее собственный небесно-голубой плащ не прикрывал превратившееся в лохмотья платье. На дорогой ткани виднелись обугленные по краям дыры и разрезы, лицо женщины было бледным, но глаза — открыты. Морейн. Да, Айз Седай. И Мудрая. Найнив. Женщины смотрели на него — пристально, не мигая. — Вы невредимы? Эгвейн? Он тебе ничего не сделал? Теперь, — увидев ее, он едва не затанцевал, сразу позабыв про синяки и все прочее, — он мог идти не спотыкаясь, но так хорошо оказалось сесть, скрестив ноги, рядом с женщинами. — Я не видела тебя после того, как ты меня толкнул... — Взгляд ее неуверенно ощупал его лицо. — А как ты, Ранд? — Со мной все хорошо. — Он рассмеялся. Погладил девушку по щеке и подумал, не почудилась ли ему ее попытка отстраниться от его руки. — Немного отдохнуть, и я как новенький. Найнив? Морейн Седай? Имена, когда он произносил их, как-то по-новому чувствовались на языке. Глаза Мудрой были старыми, древними на ее молодом лице, но она отрицательно покачала головой.