Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина
С другой стороны, эпитет «томный» применительно к луне созвучен образности таких английских поэтов, как Томсон («Весна», строка 1038: «Под дрожащей томностью ее лучей») или Китс, «Канун св. Агнессы» (1820), строка 127: «Смеется, освещена томной луной».
12 в длинной телогрейке. Сполдинг делает к этому месту примечание (с. 265), объясняя, что имеется в виду предмет одежды, схожий с французским «chaufferette de l'âme», хотя последнее — буквальный аналог русской «душегрейки»; здесь же подразумевается предмет, согревающий не душу, а тело.
Американские, как и западноевропейские, читатели, вероятно, вообразят экономку в пикейном жакете, как на полотнах голландских мастеров, а не в просторном теплом халате или жакете, как в некоторых областях России.
Возможно, Пушкин воображал старушку в шушуне — теплой шубке, подбитой мягкой тканью (см. коммент. к главе Четвертой, XXXV, 3–4).
13–14 И всё дремало в тишине / При вдохновительной луне. Не могу удержаться от мысли, что эти строки — очень тонкая имитация. Эпитет «вдохновительной» в последней строке, хотя он и не совсем нов, звучит до необычайности искусственно. Думаю, Пушкину вспомнился комплимент, который высоко ценимый им критик адресовал вовсе не почитаемому им стихотворцу, и он воспроизвел по-русски французский эпитет, считавшийся «дерзким» в Век Вкуса и Разумности. В одном из сочинений мадам де Сталь («О литературе, рассматриваемой в связи с общественными установлениями» [3-е изд., 1818] т. II, ч. II, гл. 7, с. 246, примеч.), столь в ту пору влиятельной, а ныне столь невыносимо устаревшей, содержится вот это замечание: «Делиль в своей поэме „Сельский житель“ пользуется новым словом — вдохновительница». Мадам де Сталь подразумевает пассаж из песни 1 делилевой редкостно скучной поэмы в четырех песнях «Сельский житель» (1800):
Que dis-je? autour de lui tandis que tout sommeille,La lampe inspiratrice éclaire encore sa veille.<Ho что сказать? когда все погружено в сон,Вдохновительница лампа по-прежнему проливает на него свет>.В беловой рукописи ПБ находим отвергнутый вариант:
И все молчало; при лунеЛишь кот мяукал на окне.В корректурных листах «Звездочки» и в отдельном издании главы Третьей (около 10 окт. 1827 г.) те же строки читаются:
И все дышало в тишинеПри вдохновительной луне.В письме от 23 апр. 1825 г. наш поэт сообщает брату из Михайловского в С.-Петербург: «Ты, голубчик, не находишь толку в моей луне — что ж делать, а напечатай уж так». Распоряжение явно подразумевает передачу строф XVII–XX Бестужеву и Рылееву, заплатившим по пяти рублей за строчку этого «Ночного разговора Татьяны со своей няней».
XXI
И сердцемъ далеко носиласьТатьяна, смотря на луну....Вдругъ мысль въ умѣ ея родилась....4 — «Поди, оставь меня одну.Дай, няня, мнѣ перо, бумагу,Да столъ подвинь: я скоро лягу;Прости.» И вотъ она одна.8 Все тихо. Свѣтитъ ей луна.Облокотясь, Татьяна пишетъ,И все Евгеній на умѣ,И въ необдуманномъ письмѣ12 Любовь невинной дѣвы дышетъ.Письмо готово, сложено...Татьяна! для кого жъ оно?1–2 И сердцем далеко носилась / Татьяна, смотря на луну. Деепричастие «смо́тря» с ударением на первом, а не на втором слоге должно было в 1820 г. резать слух своей провинциальностью.
3–8 Это — самая пространная на весь роман последовательность строк без скольжений, если не считать шести строк в главе Шестой, XXI, 4–9, передающих содержание бледной элегии Ленского. Невыразительная короткая речь Татьяны, сознательно скрывающей свои истинные чувства, следует непосредственно за блестящим пассажем из восемнадцати искрящихся строк со скольжением.
9–14 Тонкость в том, что образ Евгения, который неотступно стоит перед глазами Татьяны, не вполне совпадает с истинным Евгением. Она видит себя романтической героиней, пишущей воображаемому герою с лицом Евгения, но по мере того как сочиняется ее страстное письмо, оба образа — истинный и воображаемый — оказываются слитыми воедино. Письмо закончено; оно писалось автоматически, в состоянии транса, но вот снова вступила в свои права действительность, и героиня начинает осознавать, что это послание реальной Татьяны реальному Евгению.
XXII
Я зналъ красавицъ недоступныхъ,Холодныхъ, чистыхъ какъ зима;Неумолимыхъ, неподкупныхъ,4 Непостижимыхъ для ума;Дивился я ихъ спѣси модной,Ихъ добродѣтели природной,И признаюсь, отъ нихъ бѣжалъ,8 И, мнится, съ ужасомъ читалъНадъ ихъ бровями надпись ада:Оставь надежду навсегда.Внушать любовь для нихъ бѣда,12 Пугать людей для нихъ отрада.Быть можетъ, на брегахъ НевыПодобныхъ дамъ видали вы.10 Данте Алигьери, «Ад», III, 9. «Входящие, оставьте упованья» <пер. М. Лозинского>.
В пушкинском двусмысленном примеч. 20 «double entente» <«двойной смысл»> слова «скромный» ускользает от ученых толкователей, которые по этой причине оказываются в положении Джейн Остин, вкладывающей в уста мисс Крофорд из «Мэнсфилд-парка» (т. 1, гл. 6; возможно, героиня просто повторяет слышанное автором от Чарлза Остина), без ясного понимания всех оттенков этого выражения, непристойность, которая была в ходу у моряков; или же напомним о намного более отвратительной двусмысленности, занявшей целую строку в последней строфе отнюдь не столь невинного сочинения лорда Байрона «Беппо».
В «Максимах и мыслях» Шамфора (в его «Сочинениях», изданных стараниями друзей [Париж 1796] т. IV, 43) я нашел следующее место: «Я бы охотно поместил над входом в Рай стих, у Данте начертанный на дверях Ада».
XXIII
Среди поклонниковъ послушныхъДругихъ причудницъ я видалъ,Самолюбиво равнодушныхъ4 Для вздоховъ страстныхъ и похвалъ.И что жъ нашелъ я съ изумленьемъ?Онѣ суровымъ поведеньемъПугая робкую любовь,8 Ее привлечь умѣли вновь,По крайней мѣрѣ, сожалѣньемъ,По крайней мѣрѣ, звукъ рѣчейКазался иногда важней,12 И съ легковѣрнымъ ослѣпленьемъОпять любовникъ молодойБѣжалъ за милой суетой.