Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина
8 Богдановича стихи. Ипполит Богданович, малозначительный поэт, автор «Душеньки» (см. коммент. к главе Первой, XXXIII, 3–4), переводчик Вольтера и других французских писателей его времени. Некоторое его влияние распознаваемо в «Руслане и Людмиле» (1820).
11 ей-ей. Отзвук Матф. 5, 37. По-русски это междометие заменяет «ей-Богу». Однако следует заметить, что русские выражения вроде «Боже мой!», «Мой Бог!», «Господи!» и т. п., в светском обиходе восходящие к французскому «mon Dieu» и пр., лишены выразительного оттенка богохульности, отличающего их английские эквиваленты. Таким образом, «Боже» — не обращение к Богу, но что-то наподобие «Вот это да!» или «Надо же!» и т. д.
13 нежного Парни. Эварист Дезире де Форж шевалье де Парни (1753–1814). Слова «tendre» <«нежный»> и «tendresse» <«нежность»> встречаются в элегиях и идиллиях Парни чаще, чем в стихотворениях любого другого французского поэта той поры. См., например, «Клятвы» («Эротические стихотворения», кн. III, 1778), строки 16–20:
Viens donc, ô ma belle maîtresse,Perdre tes soupçons dans mes bras;Viens t'assurer de ma tendresse,Et du pouvoir de tes appas.Aimons, ma chère Eléonore…<Приди же, моя чудесная возлюбленная,Развеять свои подозрения в моих объятиях;Приди увериться в моей нежностиИ в неодолимости твоих чар.Предадимся любви, бесценная Элеонора…>.Нескрываемо ямбический ритм строк 18–20 должен был ласкать слух русских или англичан.
14 В заключительных строках «Ответа юному стихотворцу», напечатанного в 1809 г. («Mercure», т. XXXVI), Парни упоминает о том, что его слава начала меркнуть:
Pour cette France repétrieL'élégance est afféterie,La délicatesse est fadeur,Et mes vers une rêverieSans espérance et sans lecteur.<B этой переменившейсяФранции Изящество считается притворством,Утонченность воспринимают как безвкусицу,А мои стихи — теперь только греза,Без надежды на отклик и без читателя>.XXX
Пѣвецъ Пировъ и грусти томной,Когда бъ еще ты былъ со мной,Я сталъ бы просьбою нескромной4 Тебя тревожить, милый мой:Чтобъ на волшебные напѣвыПереложилъ ты страстной дѣвыИноплеменныя слова.8 Гдѣ ты? приди: свои праваПередаю тебѣ съ поклономъ....Но посреди печальныхъ скалъ,Отвыкнувъ сердцемъ отъ похвалъ,12 Одинъ, подъ Финскимъ небосклономъ,Онъ бродитъ, и душа егоНе слышитъ горя моего.1 Певец Пиров. Если бы существовала систематика поэтов, предусматривающая вид, промежуточный между великим и незначительным, олицетворением этого вида стал бы Евгений Баратынский (1800–44). Его элегии написаны так, что в них находят для себя точное соответствие усталость души и муки мысли, соединяясь в предвестиях музыкального всплеска; но вдруг словно бы где-то вдали бесшумно захлопывается дверь, и в тот самый момент, когда мы готовы поддаться обаянию стихотворения, оно утрачивает свою внутреннюю напряженность (хотя отдельные слова все так же выразительны). Баратынский хотел воплотить нечто глубокое и трудно передаваемое, но по-настоящему сделать это так и не сумел. Пушкин относился к нему с уважением неподдельным и нежным, — чувство, не имеющее аналогов, каковы бы ни были другие литературные симпатии великого поэта.
В начале 1816 г. Баратынский был исключен из Пажеского корпуса (военного учебного заведения для дворянских детей); он вместе со своим товарищем (Ханыковым) украл дорогую табакерку и пятьсот рублей банкнотами, лежавшие в конторке ханиковского дяди. Проведя три года вдали от столицы, Баратынский в 1819 г. вернулся в С.-Петербург (где свел знакомство с Пушкиным), а затем служил в Финляндии в 1820–24 гг., начав рядовым. Старания советских комментаторов сравнивать его участь с судьбой Пушкина как пострадавшего за политические взгляды выглядят смехотворно.
«Пиры» Баратынского (написаны в 1820 г.) — посредственная элегия, сочиненная под сильным влиянием французских поэтов изящного и пошлого восемнадцатого столетия. В первой публикации (1821) она состоит из 268 строк четырехстопного ямба со свободной рифмой. В суровой Финляндии, где стоял его полк, Баратынский ностальгически вспоминал дружеские застолья с собратьями-поэтами в веселом Петербурге 1819 г. В Посвящении (первоначально напечатанном как посвящение Плетневу при публикации глав Четвертой и Пятой в феврале 1828 г.) Пушкин подражал строкам 252–53 «Пиров» и одно время думал поставить эти две строки эпиграфом либо к Первой, либо к Четвертой, — в таком случае подражание выглядело бы лестным отзвуком. Другая (52) строка «Пиров» стала эпиграфом к московской (Седьмой, 1827–28, напечатана в 1830 г.) главе, а строки 129–39 тонко перефразированы в главе Четвертой, XLV (см. коммент. к главе Четвертой, XLV, 1, 7).
О Пушкине — том, каким он был в1819 г., — в поэме Баратынского (строки 210–13) сказано:
Очаровательный певецЛюбви, свободы и забавы,Ты, П……, ветреный мудрец,Наперсник шалости и славы…В исправленном издании «Пиров» (1826), выпущенных вместе с поэмой Баратынского «Эда», строки о Пушкине читаются так:
Ты, П….н наш, кому даноПеть и героев, и вино,И страсти молодости пылкой,Дано с проказливым умомБыть сердца чудным знатокомИ, что по-моему не малость,Быть прелюбезным за столом.В окончательном тексте 1835 г. «чудным» заменено на «верным», а две следующие строки сведены в одну:
И лучшим гостем за бутылкой.Баратынскому не понравился «ЕО»; в письме 1832 г. он отозвался о романе как о блестящем, но юношеском подражании Байрону.
*Посылая из Михайловского 20 февр. 1826 г. экземпляр «Пиров» и «Эды» Баратынского (книга вышла в свет 1 февр. 1826 г.) Прасковье Осиповой, находившейся в тверской губернии, Пушкин лояльно отозвался об «Эде, финляндской повести» как о «chef-d'oeuvre de grâce, d'élégance et de sentiment» <«образец грации, изящества и чувства»>. На удивление топорная и банальная поэма в 633 свободно рифмующихся ямбических четырехстопных строки была начата в 1824 г., напечатана в 1826 г., исправлена в 1835 г. Финляндская дева Эда, которую совратил русский гусар Владимир, по несчастливому совпадению оказывается (строки 63–69) довольно похожей на Ольгу, как ее рисует себе Владимир Ленский («ЕО», глава Вторая, XXIII, 5–8).