Формирование личности ребенка в общении
Однако существует и другая, прямо противоположная точка зрения. Она воплощается в лозунге: «Чем больше, тем лучше». Согласно ей, необходимо всемерно усиливать разнообразие и количество поступающей к младенцу стимуляции, ибо таким образом создаются наилучшие условия для побуждения детей к функционированию, для «питания» его чувств и ума и для замыкания множества условных связей (conditioning). Акцент ставится на изобилие стимулов без сколько–нибудь серьезного рассмотрения желательного их качества. Р. Шаффер (1977) с иронией рассказывает, например, что по рекомендации сторонников всемерной стимуляции младенцев в некоторых родильных домах Англии используется вместо традиционного гладкого – белье с яркими полосками. В закрытых детских учреждениях «сенсорная депривация» уже давно объявлена главной причиной психического отставания детей (Ярроу, 1961). И вот там пытаются преодолеть дефицит впечатлений путем введения механической (не только в переносном, но и в прямом смысле слова!) экстрастимуляции: например, 10 минут по утрам и после обеда включают качалку, поглаживающую малыша, или же взрослый столько же времени стоит у колыбели ребенка и монотонно читает вслух (Шаффер, 1977). Результаты не обнаружили благотворного влияния подобных процедур на развитие детей. Тем не менее профессор Каслер рассказывает, что вменяет в обязанность своим студентам при посещении закрытого учреждения «стимулировать» младенцев, считая добавочные впечатления любого рода несомненным благом для детей (1965). Он же ратует за всемерное увеличение числа лиц, ухаживающих там за малышом, по той же причине: ведь multiple mothering (участие в уходе множества лиц) увеличивает приток стимулов к ребенку.
Подобная механистическая интерпретация mothering, естественно, лишает мистического ореола фигуру матери. Но при этом мать и вовсе теряет специфические присущие ей особенности. Полемически заостряя свою позицию, авторы этой группы заявляют, что «кровные узы – совершеннейший миф», а «матерью может быть любой человек любого пола» (Шаффер, 1977. С. 111).
Между тем становилась все более очевидной принципиальная ошибочность одной черты, общей для трех рассмотренных выше подходов к пониманию деятельности матери: одностороннее внимание только ко взрослому, ухаживающему за младенцем, и ничем не оправданное полное исключение из анализа вклада самого ребенка. Примерно двадцать лет назад стало складываться, а последние 10 лет интенсивно развивается новое направление в изучении деятельности матери, рассмотрение ее как диалога, как обоюдного, двустороннего взаимодействия матери и ребенка.
IV. Проблема диалога матери и ребенка
Представление об активности ребенка и о значении его вклада во взаимодействие с окружающими людьми сейчас примерно в равной степени признают психологи, работающие в рамках глубинной и поведенческой психологии. Много общего можно найти и в содержательной трактовке ими этого понятия. Но наиболее интенсивно разработку проблем взаимодействия матери и ребенка ведут сторонники необихевиоризма.
Прежде всего авторы подчеркивают природное начало активности, ее биологически обусловленный характер. Поведению младенца приписывается изначальная спонтанность, периодичность и избирательность. Благодаря спонтанности родителям не приходится творить поведение ребенка из ничего: его основа задана, и нужно лишь увязать ее с другим, уже организованным поведением взрослых (Шаффер, 1977. С. 45). Периодичность свойственна функционированию всех жизненных процессов ребенка. Особенно тщательно она исследована в отношении сосания, вновь привлекшего внимание психологов, но уже в ином, не фрейдовском аспекте. Вспомнив слова Ж. Пиаже, что сосательный рефлекс – «начало психологии», разные авторы теперь изучают его как первый важный контакт с миром. Установлена его необычная сложность. Оказывается, что сосание – ни в коем случае не простая стереотипная деятельность, пассивно побуждаемая голодом и стимулами, исходящими от матери, а сложное и упорядоченное чередование покоя и функционирования, к которому мать (и другие взрослые) обязательно должна приспосабливаться при своих воздействиях на ребенка. Исследование периодичности сна также позволило установить ее сложную природу: неожиданно продолжительным оказалось бодрствование даже в самом начале жизни – до 8 часов уже в первую неделю! (Пармали, Уеннер, Шульц, 1964) с постепенным изменением его чередования с периодами сна и быстрым нарастанием общей длительности в последующие недели и месяцы.
Избирательность отношения младенца к миру подверглась тщательному изучению в опытах со зрительными и слуховыми воздействиями. Знаменитые опыты Р. Фанца (1961, 1966, 1970) показали, например, что в первую же неделю жизни младенцы обнаруживают неодинаковое отношение к зрительным стимулам, а затем у них все четче вырисовывается предпочтение к структурированным, сложным, движущимся и трехмерным объектам. Все перечисленные предпочитаемые черты сочетаются в человеке, что обусловливает биологически фиксированную готовность ребенка к взаимодействию с людьми. Аналогичная предадаптация выявляется и в области слуха (Эпплтон, Клифтон, Голдберг, 1975. С. 115).
Итак, говоря об активности ребенка, поведенческая психология сводит ее к сумме таких прирожденных свойств, как способность к хаотическому двигательному функционированию, периодичности ритмов жизнедеятельности и избирательной чувствительности к разным аспектам стимулов при особой склонности к тем их чертам, которые типичны для человека как особого объекта восприятия.
Роль младенца внутри пары «взрослый – ребенок» увязывают также с индивидуальными особенностями детей и с их состояниями (states). «Понятие состояния, – пишет Р. Шаффер, – поразительно ярко демонстрирует, до какой степени ответ младенца на стимуляцию зависит от внутренних факторов» (1977. С. 56). Взгляд на индивидуальные различия показывает то же самое: разные младенцы реагируют на одно и то же впечатление различным образом. А. Томас, С. Чесе, X. Берч, М. Херциг, С. Корн (1964) обнаружили у младенцев очень ранние и устойчивые индивидуальные различия по их подвижности, объему внимания, порогам чувствительности и степени отвлекаемости. Причины различий не выяснены, но они, несомненно, существенно обусловливают ответ ребенка на обращение взрослого.
Гораздо реже активность ребенка связывается с его преднамеренными действиями, направленными на овладение внешними событиями в предметном и социальном окружении. В этих случаях обычно вспоминают ранние наблюдения Ж. Пиаже, описавшего у своего сына Лорана «зачатки интенции» еще в 3 мес.; Лоран и другие дети Пиаже примерно в этом столь раннем возрасте впервые начинали отделять средство от цели. В опытах Дж. Уотсона (1972) описано, как дети еще моложе – двух месяцев от роду – научились приводить в действие подвижную игрушку, двигая головой по подушке особой конструкции. Обычно же указание на «активность» младенца означает признание всего лишь того факта, что ребенок не приемлет одинаково любые воздействия извне, словно воск или глина, но определенным образом преломляет и опосредствует их, усиливая одни, ослабляя другие, модифицируя третьи.
Итак, взрослые при уходе имеют дело с внутренне организованным существом, одаренным спонтанной активностью и имеющим присущие ему упорядоченные ритмы и предпочтения. Поэтому социализация ребенка понимается ныне как двусторонний процесс, в котором участвуют обе стороны. А по своему содержанию этот процесс предстает как синхронизация сложных структур действий взрослого (обычно матери) и ребенка.
Изучение синхронизации широко развернулось в последнее десятилетие с применением новейших технических средств (вроде рапидной киносъемки), позволяющих произвести тонкий анализ движений взаимодействующих партнеров. Кэтрин Гарви (1977) изучила стереотипные игры взрослого с младенцами моложе 4 мес. и обнаружила, что ребенок участвует в их отработке с помощью взгляда. Он то смотрит на взрослого, показывающего ему «козу» или делающего «ладушки», то отводит взгляд в сторону, а затем снова устремляет его в лицо взрослого и тем помогает определить темп и ритм движения старшего партнера. После 4 мес. младенцы регулируют взаимодействие не только взглядом, но и жестами. Опыты У. Кондона (1975) обнаружили способность новорожденного уже в первый день жизни двигаться синхронно ритму речи взрослого сходно с тем, как это делают взрослые слушатели. Очень любопытны сделанные Д. Стерном (1971) кинозаписи движений головы у глядящих друг на друга трехмесячного ребенка и взрослого: движения матери и младенца представляют собой очень точно гармонически сочетающиеся взаимные приближения и отступления, составляющие как бы своеобразный «вальс». Образ танца, использованный Д. Стерном, близок к другому выражению – subtle ballet («неуловимый балет»), с помощью которого иные авторы (У. Кондон и Л. Сендер) пытаются передать свои впечатления о непроизвольных синхронных движениях младенцев при звуках осмысленной речи (не возникающих, кстати, в ответ ни на бессмысленный набор речевых звуков, ни на чистый тон или музыкальную фразу). Дж. Джафф, Д. Стерн и Дж. Пири (1973) изучали, как смотрят друг на друга ребенок и мать, и нашли такую организацию во времени их действий, которая была вполне аналогична обмену репликами в беседе взрослых, и тем самым свидетельствует о некоторых универсальных характеристиках человеческого общения. В основе процесса лежит чередование ролей: последовательное включение и выключение, поочередное выполнение партнерами роли то действующего лица, то наблюдателя. Дети используют взгляд, вокализацию, мимику, ритмично их включая (Стерн, 1974); а кормящая мать приурочивает аналогичные обращения к ребенку к паузам, повторно возникающим у него при сосании (Кей, 1977).