Бессмертные (Сборник)
Деньгами Энди. Все это из-за нее, и она может хотя бы покрыть ущерб.
Рик взял консоль под мышку.
— Подождем, пока она высохнет, а там посмотрим. А пока я могу либо подобрать диск… — Он отыскал взглядом Эвана, и лукавая улыбка растянула его губы. — Либо поставить на это место моего братца.
— Эвана! — выкрикнул кто-то из толпы, и несколько голосов вторили ему.
Затем вперед вышел кто-то с акустической гитарой. Эван закатил глаза, словно собираясь отказаться, но гитару взял без промедления, и я не могла не заметить, как вспыхнули его глаза. Это был вполне человеческий блеск, не такой сильный или пугающий, как у Энди, но отражал он истинную страсть.
— Никуда не уходи, — шепнул он, скользнув ладонью по моей руке. — Я просто спою пару песен.
Онемев, я кивнула, хотя Энди уже волокла меня в сторону двери.
— Идем, — прошипела она, переводя взгляд с меня на Эвана и обратно.
Я снова кивнула. Нам стоит уйти, пока он настраивается, роняя отдельные ноты, словно первые капли дождя на выжженную засухой землю. Мне не следует рисковать, слушая его. Одна беда сегодня уже едва не стряслась, и этого достаточно.
Но затем он начал играть по-настоящему, и ноты уже не просто падали, словно капли в лужу. Они текли, подобно потокам звука. Они наполнили мое пустое сердце и эхом отозвались в моей гулкой душе. Я истомилась по этому звучанию. По этим нотам. По рукам, которые играли так, как будто в музыке не было ничего особенного, в то время как они были всем и составляли весь мой мир.
Я замерла, схватившись за дверной косяк по дороге к выходу. Энди тянула меня за другую руку, но я почти не замечала и не слышала, как она шепчет мое имя.
— Я хочу послушать… — пробормотала я, уже растворяясь в звуке.
Потом Эван запел, и подруга попросту для меня исчезла.
Его голос был резким. Скрипучим, как если бы звук причинял ему боль, вырываясь наружу. Я пила его, утоляя отчаянную жажду, и никогда прежде не пробовала ничего столь чудесного. Он назвал себя не слишком хорошим вокалистом, но ошибся. Или же солгал. Простой скромностью такого самоуничижения не объяснить.
Его голос был чистой эмоцией, смелой и яркой. Мне хотелось сбросить одежду и плескаться в его голосе. Закутаться в него. Носить его. Дышать им. Жить им. Песня заполнила меня до краев, так что впервые в жизни я поняла, насколько пуста я была прежде, насколько скучна и уныла. Я не умела издавать подобных звуков. Не могла рождать ноты пальцами или горлом. И я не представляла, как теперь, услышав его, смогу жить без этого звучания вокруг меня и во мне. Без пения. Без того, чтобы он создавал эту прекрасную, болезненную музыку для одной меня.
— Мэллори!
Энди вновь настойчиво дернула меня за руку.
— Только одну песню. — Я затащила ее за собой обратно в дом. — Я в силах выдержать одну песню. И ты мне должна.
Едва отважившись отвести взгляд от Эвана, я сердито посмотрела на нее. Похоже, в этот миг мои глаза яростно пылали. Я не умею принуждать, словно банши, или зачаровывать, как сирена. Но я на все пойду, лишь бы вернуться к Эвану и снова услышать песню. Я нуждалась в ней. Несомненно, я умерла бы, если бы ее лишилась.
— Одну песню. Потом я уволоку тебя отсюда за волосы, если потребуется, — отрезала она.
Энди была в ярости. Отчего — потому что кто-то другой пел, впитывая чужое внимание? Или потому что я хотела послушать, как поет кто-то другой?
— Отлично.
Хотя я даже не была уверена, что она сказала дальше. Я не расслышала ее слова за….. голосом Эвана.
Я не помню, как протискивалась обратно сквозь толпу. Не помню, как толкалась, пихалась и отдавливала ноги. Но внезапно я оказалась там, и он сидел на стуле ударника с прекрасной акустической гитарой на колене. Она пела для него так же, как он пел для меня. Его пальцы скользили по ладам, и он перебирал струны без медиатора. Его голова покачивалась в такт ритму, который он создавал из ничего.
Вокруг меня танцевали люди. Они раскачивались, и вздрагивали, и хватались друг за друга в ритме его болезненной мелодии. Мне тоже хотелось танцевать — мне нужно было прочувствовать эти ноты, — но я ни за что бы не испортила его песню своей неуклюжестью.
А потом Эван поднял взгляд и увидел меня. Он улыбнулся, и глаза его снова вспыхнули ярче, чем прежде, и внезапно у меня в душе потеплело.
Его пальцы порхнули по струнам, и тоскливая, беспокойная мелодия углубилась, назрела, сосредоточилась и усложнилась. Его голос выхватывал новые слова из воздуха между нами. Это были его стихи, но и мои тоже. Я не смогла бы их спеть. Не смогла бы их даже написать, но он исторг их из меня. И вернул их мне.
Они принадлежали нам обоим.
И я внезапно поняла.
Эван не был похож на остальных. Ни на художника, рисовавшего наброски в центре Далласа, ни на поющую официантку в прошлом месяце. Он был чем-то большим, чем временная одержимость. Большим, чем песня на одну ночь, царапнувшая мою зудящую душу. Эван был…
Гений.
Слово это обладало изысканным вкусом, но я мысленно произнесла его тишайшим, почти неоформленным шепотом, не смея поверить. Возможно ли это? Не поэтому ли Энди настаивала на том, чтобы мы ушли? Она, разумеется, не могла этого знать, но и не нуждалась в подтверждениях. Не нуждалась — если это было настоящим и если оно предназначалось нам.
Если я не ошиблась, мы с Эваном можем дать друг другу все, чего всегда жаждали. Вместе мы сможем творить магию. Мы сможем творить музыку. Я вскормлю его талант, а он утолит жажду моей души. Он обретет славу, состояние и признание публики, а я получу его. Если он на самом деле был гением, я смогу владеть им. Я смогу любить его. И если я буду очень, очень осторожна, мы сможем прожить вместе почти полный срок человеческой жизни.
Моя мать однажды смаковала гения целых тридцать шесть лет.
Я стояла, застыв будто статуя, в комнате, полной движения, ошеломленная и потерявшаяся в звучании. Я больше не могла ни думать, ни дышать, а могла лишь упиваться его гениальностью, словно изголодавшаяся кошка — миской молока.
А когда он допел последние ноты, когда они, тяжелые и одинокие, повисли в моем сердце, холодная темнота вновь накрыла меня, и я пала духом. Я рухнула на пол грудой бездарных конечностей, неуклюжих пальцев. И заплакала в пустоте.
— Мэллори! — яростно прошептала Энди, пытаясь поставить меня на ноги, пока никто не заметил.
Но я не могла шевельнуться. Тишина была слишком тяжелой, и у меня не хватало сил ей противиться. Как вернуться к жизни во тьме после того, как вас согрел свет?
Эван отставил гитару и опустился на колени передо мной.
— Что случилось?
— Это было… прекрасно, — прошептала я, разочарованная и униженная собственным безыскусным, совершенно недостаточным словарным запасом.
Он сделал мне самый удивительный подарок, какой я когда-либо получала, а я даже не могу объяснить ему, что ощущаю.
— Спасибо.
Он ухмыльнулся и поставил меня на ноги, а в комнату из динамиков тем временем вползала новая музыка, холодная и механическая после той крови сердца, которую он только что пролил для нас.
— Никогда прежде ее так не играл.
Он мягко увлек меня в сторону от толпы, его карие глаза сияли внутренним светом, и я готова была последовать за ним куда угодно. Я едва заметила, что Энди пошла за нами.
— Полагаю, ты принесла мне удачу.
— Великолепно, — чуть слышно буркнула Энди. — Мэллори, нам нужно идти.
— Задержись на один танец, — попросил Эван, даже не взглянув на нее.
Его глаза предназначались мне. Как и его руки, и его губы, и его песни.
— Только на пять минут.
Я хотела. Отчаянно. Но это приведет лишь к унижению для меня и смущению для него. Так что я собралась было покачать головой, но Энди опередила меня, мерзко захихикав.
— Мэллори танцует еще хуже, чем поет.
Я сердито покосилась на нее, затем, извиняясь, посмотрела на Эвана.
— Она права. Я не умею танцевать.
Даже смех Эвана звучал мелодично.