Невеста с миллионами
— Но каким образом будет удовлетворяться эта страсть к разрушению и уничтожению, если наступит время, когда не будет никаких войн и воцарится вечный мир? — спросил мистер Коннингэм.
— И вы верите, что такое время когда-нибудь придет? — усмехнулся Эдмон. — Я сильно в этом сомневаюсь. Пока человек таков, как он есть, пока он будет рождаться на свет со своими страстями, искоренить их крайние проявления — насилие или войну — вряд ли удастся.
Их разговор был прерван приходом донны Терезы. Она протянула обоим молодым людям руку, которую они почтительно поцеловали. Потом задала несколько вопросов Эдмону. Все они касались исключительно его семьи, о последних событиях она даже не упомянула. Донна Тереза искренне радовалась тому, что благодаря встрече Эдмона с Инес, а также его встрече с Альфонсо в Мексике произошло новое сближение обоих некогда друживших семейств. Инес, сказала она, не знает, как и благодарить семейство Моррель за проявленную к ней доброту; она надеется, что и Эдмон будет чувствовать себя здесь как дома и останется в Толедо до тех пор, пока позволят обстоятельства. Сегодня Инес к столу не выйдет, добавила донна Тереза. Она крайне утомлена событиями последних недель. Как всегда бывает в таких случаях, на смену возбуждению пришла сильная слабость, и она будет счастлива, если злополучное происшествие не закончится какой-нибудь болезнью.
Донна Тереза была по-прежнему привлекательна. От нее исходило некое очарование, располагавшее к ней всякого человека. Ее манеры отличались непритворным изяществом и естественностью. Кто бы мог подумать, что эта женщина, предмет всеобщего восхищения, родом из простой немецкой семьи! Волею каких судеб этот драгоценный камень очистился от всех наслоений и приобрел тот блеск, каким поражал теперь?
Беседа с этой женщиной, владевшей искусством не только говорить, но и слушать, продолжалась около получаса. Мистер Коннингэм, у которого она попросила извинения, оставался безмолвным свидетелем ее разговора с Эдмоном, пока не пришел дон Лотарио. С его появлением разговор сделался общим. Вскоре заглянул и Альфонсо, сообщивший, что стол накрыт. Все последовали в столовую.
Послеобеденные, самые жаркие, часы были посвящены отдыху. Да и то сказать! Нелепо противиться находящемуся в зените солнцу без особой на то необходимости! Поэтому Эдмон и Альфонсо отправились к себе, мистер Коннингэм присоединился к ним, и все трое решили проводить время сиесты непременно вместе. Ведь обычно в эти часы не спят, а просто отдыхают, порой предаваясь мечтам или болтая о пустяках.
Для сиесты в жилище Альфонсо была предназначена комната, выходившая окнами на север. С потолка свисали гамаки, в которых так уютно качаться; у стен стояли плетеные кресла. Все здесь дышало прохладой и располагало к отдыху, и вскоре трое молодых людей, устроившись каждый по своему вкусу, молча предавались мечтам кто с сигарой, кто с сигаретой в руках. Табачный дым тут же удалялся с помощью устроенной в потолке прекрасной вентиляции.
Проведя так какие-нибудь четверть часа и отдав дань первейшей потребности природы — в тишине и покое, молодые люди вскоре почувствовали, что им не терпится поговорить.
Трем ровесникам: Эдмону, Альфонсо и Коннингэму, — каждый из которых немало передумал и пережил, было о чем побеседовать. Лишь тайна, окутывавшая личность Коннингэма, немного смущала Эдмона и Альфонсо. Коннингэм заметил это.
— Господа, мне крайне неприятно и тягостно, что ни дон Лотарио, ни Эдмон Дантес до сих пор не разрешают мне быть с вами откровенным и сорвать последний покров тайны, который, каким бы призрачным он ни был, все еще разделяет нас. Не думайте обо мне дурно. Я не был бы здесь, в Толедо, если бы не свалившееся на меня несчастье. Могу только сказать вам, что я родом из Нью-Йорка и целиком на стороне партии единства Союза, к которой надеюсь примкнуть в не слишком отдаленном будущем. Хочу еще добавить, что я добрый друг мистера Бюхтинга и его семьи и был уже знаком с семейством Толедо, прежде чем попасть сюда. Дон Лотарио еще несколько лет назад видел меня в Нью-Йорке. Этим я хочу лишь подчеркнуть, господа, что всей душой предан дому, где благодаря некоему удивительному случаю встретил такое неподдельное гостеприимство и радушие, и ничего так не желаю, как только всячески доказать свою преданность.
— Каррамба! — весело воскликнул Альфонсо. — Вы дрались бок о бок с нами словно лев! Мы — братья по оружию! Не думайте, что мы осторожничаем с вами. Мы только опасаемся порой сказать вам что-нибудь, что по неизвестным нам причинам могло бы задеть вас!
— Я убежден, что такого никогда не случится! — возразил мистер Коннингэм. — Вы оба никогда не скажете ничего, что могло бы оскорбить кого-то третьего, даже если он вам совершенно незнаком. Надеюсь, как только вернется господин Дантес, с меня будет снят обет молчания.
Затем молодые люди договорились объехать верхом всю территорию колонии. Альфонсо не терпелось увидеть, какие перемены произошли в его отсутствие, а Эдмоном владело естественное желание освоиться в тех местах, где он рассчитывал провести несколько месяцев. Поэтому продолжительность сиесты сократили. Слуге велели седлать лошадей, а друзья запаслись оружием, сигарами и подзорными трубами. Затем вскочили на коней и поскакали мимо главной гасиенды. Дон Лотарио и донна Тереза, которых они заметили у окна, приветливо помахали им. Следом за нашими героями скакали двое слуг — если позволительно назвать людей, выполнявших различные поручения дона Лотарио и его гостей, слугами. Ведь они жили в собственном доме, одевались, как и все прочие обитатели колонии, согласно своему вкусу, не носили никакой ливреи, имели землю и хозяйство. Обращались к ним как к любому другому колонисту, называя мистером, сеньором или месье, в зависимости от того, как принято на их родине: в Англии, Испании или Франции.
Пока молодые люди ехали вдоль колонии, они здоровались с каждым, кого встречали, и тот спешил ответить на их приветствие и добавить несколько теплых слов. Альфонсо заводил разговоры со всеми, кого давно не видел. Всем он протягивал руку — мужчинам, женщинам, молодым парням и девушкам; детей сажал на лошадь впереди себя и забавлялся с ними. Видно было, что он счастлив снова оказаться на родине, где все принимали его с распростертыми объятиями.
— А теперь давайте направимся к колонии, о которой вы не слышали, — предложил Коннингэм.
— Что это за колония? — недоверчиво спросил Альфонсо.
— Там поселились немцы, с которыми я сюда приехал, — ответил Коннингэм. — Двое из них участвовали в нашем походе; это они первыми взобрались на крышу индейской хижины.
— Верно, отец писал мне об этих славных людях! — вспомнил Альфонсо. — Боюсь только, с моим немецким выйдет конфуз; ребенком я владел им совсем неплохо — ведь это родной язык моей матушки. В Берлине мне иной раз даже отпускали на этот счет комплименты. Но в Париже и в Мексике я вскоре забыл его, потому что редко пользовался. Впрочем, с господином Раториусом мне удавалось объясняться по-немецки довольно сносно… А вот, похоже, и ваша немецкая колония! — воскликнул Альфонсо, указывая на новые дома, возвышавшиеся справа от них в окружении деревьев и кустарника. — Да, да, именно такие домики можно встретить в Центральной Германии и в земле Баден-Вюртемберг. А что за пожилой человек направляется нам навстречу?
— Предводитель немецких колонистов, господин Ветцель, весьма достойный человек!
Альфонсо тут же поскакал к дому, окруженному новой, очень красивой резной решеткой, спрыгнул с лошади и подошел к немолодому, довольно крепкому человеку в рабочем костюме немецкого покроя.
— Я сын дона Лотарио! — сказал Альфонсо, протягивая ему руку. — Хочу поздороваться с вами и поблагодарить двух ваших земляков, которые так храбро сражались плечом к плечу с нами.
Как и следовало ожидать, он обратился к Ветцелю по-немецки.
— Добро пожаловать, сударь! — ответил тот. — Достаточно взглянуть на вас, чтобы убедиться, вы — сын своего отца. Что касается тех двоих, о которых вы упомянули, они, надеюсь, исполнили свой долг. Сейчас их здесь нет — они уже у себя на поле. Когда будете проезжать мимо, там их и найдете.