Невеста с миллионами
Едва Эдмон очутился на веранде и успел оценить прекрасный ландшафт за окнами, как появился Альфонсо.
— Прости, что оставили тебя одного! — воскликнул он, сердечно пожимая Эдмону руку. — Можешь себе представить, сколько разговоров накопилось у матушки и Инес. Кроме того, мы полагали, что каждому захочется смыть с себя пыль прерий. Ты, как настоящий солдат, управился с этим, разумеется, раньше всех. Хочешь позавтракать? Нужно только потянуть за шнур звонка, и все, что есть в нашем доме съестного, будет к твоим услугам. Хочешь курить, хочешь смешать себе шербет или римский пунш? Все приготовлено и ждет тебя! Я хочу только сперва сам принять ванну и показать врачу рану, которую, надо признаться, я немного запустил. Мы здесь привыкли садиться к столу в двенадцать и в шесть. Помни, что здесь ты у себя дома, и не рассыпайся в любезностях перед моими близкими мне в укор. Я не прощаюсь, дружище!
Эдмон тепло посмотрел ему вслед. На этого славного парня можно положиться как на самого себя!
Он приготовил себе приятный напиток, смешав херес, ром и воду и добавив немного сахара, закурил одну из тех сигар, что употребляют лишь очень состоятельные американцы, — их крепкий, ароматный табак действует примерно так же, как легкий завтрак, — и, усевшись в плетеное кресло у окна, выглянул в сад, где трудились две белые девушки и негр.
«Мог ли я когда-нибудь мечтать, — подумал он, — что увижу Аризону, да еще при таких обстоятельствах? Для своих лет мне пришлось немало помотаться по свету. Я исколесил почти всю Францию, неплохо знаю Германию, побывал в Швейцарии, в Атласских горах и Пиренеях, путешествовал по Италии до Неаполя, видел Восток и Крым, Гавану, Мексику, видел прерии, а теперь попал и в эти места… Если бы судьбе было угодно, я без сожаления уединился бы в каком-нибудь приветливом местечке, разделив свое одиночество с любимой женщиной. Как ни привязана ко мне матушка, она оставила бы при себе Эдуарда и Гайде и сумела бы утешиться, заботясь о них. Сама мысль о том, чтобы жить в такой колонии, полна невыразимого очарования: примерно так некогда жили в раю Адам и Ева. А если подумаешь о прелестных детях…»
По-видимому, его лицо как-то по-особому просветлело от этих мыслей, потому что негр, который закончил свою работу в саду и проходил мимо веранды, поздоровавшись с ним, не смог удержаться от улыбки.
— Откуда вы родом? — спросил Эдмон, чувствуя потребность с кем-нибудь поговорить.
Не задумываясь о том, что, скорее всего, не будет понят, он задал вопрос по-французски. Однако негр ответил немедленно, причем тоже по-французски:
— Из Африки, сударь.
— О, вы говорите по-французски? — воскликнул, опомнившись, Эдмон. — Где вы научились этому языку?
— В Новом Орлеане, сударь. Некоторое время я был рабом у одного француза.
— Так вы были рабом? — удивился Эдмон, потому что негр не производил такого впечатления. Это был мужчина за пятьдесят, еще крепкий и стройный. Если не считать курчавых волос и слишком толстых губ, у него было довольно приятное лицо.
— Был — в Гаване и в Техасе, пока не познакомился с агентом дона Лотарио, который передал мне сумму, не хватавшую для выкупа на свободу, и направил меня сюда, — ответил негр довольно бойко. — Надеюсь, вы мне поверите, если я признаюсь, что счастлив!
— О да, разумеется! — согласился Эдмон. — Вы служите у дона Лотарио?
— Служу или нет — судите сами. У меня есть домишко и небольшой участок земли. Однако дон Лотарио считает, что я прирожденный садовник, поэтому я слежу за парком и получаю за это плату, которая намного превышает мои потребности. Я собираюсь выкупить свою сестру — она осталась в Алабаме. Но дон Лотарио утверждает, что в этом не будет необходимости. Он говорит, рабству скоро придет конец. Да и сестра моя живет в неплохих условиях: она в служанках у одной старой дамы.
— Значит, все верят в освобождение рабов на территории Соединенных Штатов? — спросил Эдмон.
— Мы надеемся на это, а дон Лотарио — так он просто убежден в отмене рабства, — ответил негр. — Впрочем, простите, сударь! Мне пора обедать.
Негр учтиво поклонился и ушел. Эдмон проводил его глазами. Пожалуй, этот человек — исключение; но разве оно не доказывает, что всех негров можно сделать такими же развитыми, если не жалеть усилий, — и сделать именно в том случае, если они рождены и воспитаны свободными…
В этот момент его размышления прервало появление мистера Коннингэма, который уселся с ним рядом. Офицер передал ему свой разговор с негром-садовником. Коннингэм улыбнулся.
— О, я его знаю, — сказал он. — Мастер Огастес весьма образованный человек. Таких, как он, правда, не слишком много, но есть и такие, кто мало уступает ему в этом отношении. Он владеет английским и французским — говорит, читает, пишет; умеет считать — иными словами, такой же человек, как мы с вами. Как вам нравится этот новый Толедо — родовое гнездо будущего, надеюсь, обширного клана де Толедо?
— Совсем неплохо, — ответил Эдмон. — Здесь, правда, не видишь никаких башен, бойниц, подъемных мостов, темниц, подземелий и тому подобного, но тем больше мне по душе эта уютная, приветливая веранда. Даже если когда-нибудь здесь не останется ни одного выходца из рода де Толедо, название будет напоминать об основателях этой колонии.
— И эти люди лучше любых дворян! — заметил мистер Коннингэм. — Впрочем, простите, ведь вы сами из этого сословия…
— Да, я принадлежу к совершенно новому французскому дворянству. Этим мы обязаны общему нашему благодетелю Дантесу. Без тех богатств, что он оставил моему отцу, и без нашего замка в Трепоре простолюдину Максимилиану Моррелю нелегко было бы сделаться бароном де Трепором. Ну да мы по крайней мере не посрамили своего имени на полях сражений, чего нельзя сказать обо всех дворянах! Вы уже давно в Толедо, мистер Коннингэм?
— Почти год, — признался молодой человек. — Правда, первые полгода мне было недосуг восхищаться этим очаровательным местом, потому что я был очень тяжело… болен. — Казалось, он собирался произнести другое слово, однако вовремя спохватился. — Но с тех пор, как я выздоровел, мне совершенно некогда скучать. Вы не можете себе представить, какая это прекрасная семья!
— О, в этом я уже убедился! — чистосердечно признался Эдмон. — Жаль только, что донна Инес во многом утратила свою обычную веселость. По-моему, она все никак не может оправиться от несчастья, в котором на самом деле невиновна. Любой на ее месте выбрал бы путь, какой предпочла она; виною всему случившемуся только индейцы, и в первую очередь Вильгамену, которого постигла справедливая кара.
— Конечно, конечно! — воскликнул мистер Коннингэм. — Теперь, когда донна Инес вновь очутилась в кругу семьи, она скоро сама убедится в этом. Расскажите лучше о вашем поединке с Вильгамену!
Эдмон не видел причин, чтобы не пойти навстречу желанию этого приветливого молодого человека.
— Если не считать схватки с краснокожими, мне еще ни разу не приходилось участвовать в сражениях, — добавил американец. — Это было серьезное испытание? Кому, как не вам, судить об этом.
— Пожалуй, схватка получилась жаркой, — согласился Эдмон. — Впрочем, для новичка вроде вас она не была такой уж страшной, поскольку вы очутились в самой ее гуще неожиданно для себя. При более крупных сражениях до начала атаки проходит гораздо больше времени, и это ожидание намного неприятнее. Порой слышишь вокруг гром пушек, видишь, как бьются врукопашную целые батальоны, а сам бездействуешь, выполняя полученный приказ. Это нервирует больше всего. Впрочем, с годами такое ощущение проходит. Если становишься солдатом в пятнадцать лет — а во время Крымской кампании мне было немногим больше, — вскоре перестаешь думать о собственной безопасности. Я думаю только о своих людях. Помимо инстинкта самосохранения почти каждой человеческой натуре присущ некий дух уничтожения, который начинает овладевать нами в тот момент, когда на глазах гибнут товарищи и земля обагряется кровью. Если находишься во власти этого духа, забываешь о себе, о спасении собственной жизни.