Клеопатра. (Другой перевод)
Поднявшись с колен, я воздел к небу руки и осмелился выкрикнуть великое слово страха, произносить которое дозволено лишь в самый тяжкий час, или ты умрешь.
Ответ пришел быстро. Богиня отозвалась. В тишине я услышал звон систра – предвестие явления Божественной. Затем в дальнем углу появилось некое подобие месяца, как бы его золотой рог и внутри рога – небольшое темное облако, в котором извивался, то высовывая голову, то скрываясь, огненный змей.
В присутствии богини ноги мои подкосились, и я упал перед ней на колени.
Потом из облака раздался тихий нежный голос:
– Гармахис, ты был моим слугой и моим сыном. Я услышала твою молитву и заклинание, которое ты осмелился произнести, заклинание, которое на устах того, с кем я беседовала, способно вызвать меня из небесного мира. Но более мы не будем едины в божественной любви, ибо ты по своей воле отвернулся от меня. Вот почему после долгого молчания я пришла к тебе, Гармахис, в гневе и, быть может, с жаждой мести, ибо просто так Исида не может быть вызвана из своей высокой божественной обители.
– Обрушь на меня свой гнев, богиня! – ответил я. – Покарай меня и передай тем, кто исполнит твою месть, ибо более я не в силах нести тяжесть содеянного мною зла и моего горя!
– Если ты не в силах нести свою ношу здесь, на земле, – последовал печальный ответ, – как ты будешь нести еще более тяжкую ношу, которая будет возложена на тебя там, если ты, покрытый позором, не очистившись и не искупив вину, придешь в царство Смерти, которая есть Жизнь, полная бесконечных перемен? Нет, Гармахис, я не покараю тебя, ибо не так велик мой гнев за то, что ты осмелился произнести призывающее меня страшное заклинание. Знай, Гармахис, сама я не возвеличиваю и не караю, ибо я всего лишь исполнительница повелений. Я награждаю достойного и наказываю недостойного по велению Незримого, и его решения я исполняю. Если я одарю, я одарю молча, без похвалы, если поражу, сделаю это тоже молча, без укора. Поэтому я не утяжелю твою ношу гневными словами, хотя из-за тебя случилось так, что скоро от Исиды, Небесной Матери, в Египте останется лишь воспоминание. Ты совершил зло, и кара твоя, о чем я предупреждала тебя, будет тяжелой и здесь, в этой земной жизни, и в моем царстве Аменти. Но я также говорила тебе, что существует путь к искуплению, путь раскаяния. Ты уже идешь по нему и должен будешь пройти этой дорогой со смиренным сердцем, вкушая горький хлеб раскаяния, пока не истечет срок, отмеренный тебе судьбой.
– Значит, у меня нет надежды, о богиня?
– Что сделано, то сделано, Гармахис, и ничего теперь не изменить. Кемет больше никогда не будет знать свободы, его храмы разрушатся и их поглотит песок пустыни. Чужие народы будут хозяйничать в нем, в тени его пирамид будут появляться и увядать новые религии, ибо у каждого мира, у каждого народа и у каждой эпохи есть свои собственные боги. Вот какое дерево вырастет из семени зла, которое посеял ты, Гармахис, и те, кто тебя искушал!
– Увы! Я погиб! – воскликнул я.
– Да, ты погиб. И все же тебе будет дано утешение: ты погубишь ту, что погубила тебя, ибо такова цель моей справедливости. Когда тебе будет дан знак, брось все, поднимись, иди к Клеопатре и, повинуясь указаниям, которые я вложу в твое сердце, сверши божественную месть. А теперь слово о тебе, Гармахис: ты отвернулся от меня, и ты больше не увидишь меня, как тогда в Аменти, пока в веках последний росток посеянного тобой зла не исчезнет с лица земли. Но сквозь всю эту нескончаемую череду тысячелетий помни: Божественная Любовь вечна, ее нельзя уничтожить, даже если отрицать ее, хотя порой она улетает в недосягаемые дали. Раскайся, мой сын, раскайся и исправь, искупи совершенное тобой зло, пока еще не поздно, чтобы в скрытом мраком конце всех времен вновь воссоединиться со мной. И все же, Гармахис, хоть ты никогда не будешь видеть меня, даже когда само имя, под которым ты знаешь меня, станет загадкой для тех, кто будет жить после тебя, – все равно я, живущая вечно, видевшая, как вселенные рождались, цвели и умирали, обращаемые в ничто дыханием Времени, чтобы снова родиться и пройти свой путь в лабиринте пространства, я все же всегда буду сопровождать тебя. Куда бы ты ни пошел, где бы ты ни был, в каком бы обличье ты ни жил, я буду рядом и буду охранять тебя! На самой далекой звезде и в глубинах Аменти, в жизни и в смерти, во снах и наяву, в воспоминаниях и в забытьи, в мытарствах потусторонней жизни и в перевоплощениях твоего духа, если ты искупишь зло и не забудешь меня снова, я буду с тобой, я буду ждать часа твоего искупления. Ибо такова природа Божественной Любви, которая осеняет того, кто вкусил ее божественной сущности и был прикован к ней священными узами. Суди же сам, Гармахис, стоило ли отворачиваться от нее ради прихоти земной женщины. И отныне больше не смей произносить священное Слово власти, пока это все не свершится. Я запрещаю тебе. Гармахис, в этой жизни ты больше меня не увидишь. Прощай!
Когда стих последний звук нежного голоса, огненный змей скользнул в самое сердце облачка. Облачко скатилось из светящегося рога и исчезло в темноте. Золотой полумесяц начал меркнуть и погас. Когда богиня покинула этот мир, снова раздалась тихая, вселяющая ужас музыка систра, и снова стало тихо.
Я закрыл лицо одеждой и вдруг, хотя мои вытянутые руки все еще касались похолодевшего тела отца, который умер, проклиная меня, я почувствовал, что в моем сердце вновь затеплилась надежда, ибо я понял, что еще не совсем погиб, и что та, которую я предал, но продолжал любить, не оставила меня. И тут мною овладела необоримая усталость, и я заснул.
Когда я проснулся, сквозь отверстие в крыше струился тусклый свет зари. Зловеще падал он на погруженные в тень скульптуры у стен, на мертвое лицо и седую бороду моего отца, соединившегося с Осирисом. Я вздрогнул, вспомнив все, что произошло, и задумался, что же мне теперь делать. Поднявшись на ноги, я услышал тихие шаги – кто-то шел по коридору имен фараонов.
– Ла-ла-ла! – пробормотал голос, который я тотчас узнал. Это была старая женщина Атуа. – Темно, как в склепе! Видно, святые, которые построили этот храм, не очень-то любили благословенное солнце, хоть и поклонялись ему. Да где же этот занавес?
Наконец занавес был отодвинут, и в покой отца вошла Атуа с клюкой в одной руке и с корзиной в другой. На лице ее появилось еще больше морщин, а жидкие волосы казались еще более седыми, чем прежде, но в остальном она была точно такой, какой я ее помнил. Она остановилась у двери и стала всматриваться в темноту своими проницательными черными глазами, ибо в комнате было еще темно и она по-прежнему ничего не видела.
– Где же он? – пробормотала она. – Неужто этот слепой куда-то ушел ночью? Осирис – слава его имени, – не допусти этого! Нужно было зайти к нему вечером. О горе! Какие времена настали, если верховный жрец и наследный правитель Абидоса в своей немощи остался с одной дряхлой старухой, которая сама стоит одной ногой в могиле! О Гармахис, бедный мой мальчик, какие беды ты навлек на нас, какое горе! А это что? О боги, неужели он заснул на полу? Он же так умрет! Божественный отец! Аменемхет! Проснись, встань! – И она поковыляла к мертвому телу. – Что же это? О великий Незримый, он мертв! Умер один, когда рядом никого не было… Клянусь Осирисом, который спит в своей священной могиле в Абидосе, он умер! Умер! – Она вскрикнула, и ее долгий печальный крик эхом отразился от украшенных статуями стен.
– Тише, женщина! Не кричи! – сказал я, выйдя на свет из темноты.
– Кто ты? – уронив корзину, воскликнула она. – Злодей, это ты убил владыку праведности, этого святого человека, единственного святого человека в Египте? Да падет на твою голову извечное проклятие! Хоть боги и оставили нас в час горьких испытаний, у них длинные руки, и они воздадут по заслугам тому, кто убил их помазанника!
– Посмотри на меня, Атуа! – сказал я.
– Посмотреть? Я смотрю на тебя, злодей, бродяга, жестокий убийца! Гармахис – предатель и сгинул где-то в дальних странах, Аменемхет, божественный отец его, убит, и теперь у меня больше никого нет на свете, ни друзей, ни родных, ни единой души, я всеми пожертвовала ради него, предателя Гармахиса! Убей же и меня, злодей!